Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 271 – Олдос Хаксли

И после того, как на протяжении тридцати медленных тактов строились небеса, характер музыки внезапно изменился. Из архаической она стала современной. На смену лидийским напевам пришла та же мелодия, но переведенная в мажорную тональность. Темп ускорился. Теперь мелодия скакала и прыгала по земным горам, а не по райским высям.

— «Neue Kraft fühlend»^[77]. – Спэндрелл шепотом процитировал программу. – Он чувствует себя сильнее; но музыка уже не такая небесная, как прежде.

На протяжении пятидесяти тактов повторялась эта новая, более быстрая мелодия; потом она кончилась скрипом иглы о пластинку. Спэндрелл снял мембрану и остановил патефон.

— Лидийский лад снова начинается на обратной стороне, – объяснил он, заводя патефон. – А потом опять идет эта быстрая штука в a-dur’e. А затем снова лидийский лад до самого конца, с каждым тактом все лучше и лучше. Не правда ли, это чудесно? – обратился он к Рэмпиону. – Не правда ли, это доказательство?

— Чудесно, – согласился тот. – Но единственное, что доказывает эта музыка, – это что больные люди бывают очень слабыми. Это творчество человека, утратившего свое тело.

— Но нашедшего свою душу.

— О, еще бы, – сказал Рэмпион, – больные люди живут интенсивной духовной жизнью. Но это оттого, что они не совсем люди. По той же самой причине скопцы такие мастера по части духовной любви.

— Но ведь Бетховен не был скопцом.

— Знаю. Но чего ради он старался быть им? Чего ради он возвел в идеал кастрацию и бестелесность? Что такое эта музыка? Гимн во славу оскопления – только и всего. Конечно, гимн очень красивый. Но неужели он не мог воспеть что-нибудь более человеческое, чем оскопление?

Спэндрелл вздохнул.

— Для меня это блаженное видение, это небеса.

— Но не земля. Как раз против этого я и протестую.

— Но разве человек не имеет права вообразить себе небо, если ему этого хочется? – сказала Мэри.

— Конечно, имеет; но только не следует уверять всех и каждого, будто плод его воображения – это последнее слово истины, красоты, мудрости, добродетели и так далее. Спэндрелл хочет убедить нас, будто это бесплодное скопчество и есть последнее слово. Но меня он не убедит. Я этого не хочу.

— Прежде чем судить, прослушайте до конца. – Спэндрелл перевернул пластинку и опустил мембрану. Безоблачные небеса лидийского лада снова простерлись над ними.

— Очень мило, – сказал Рэмпион, прослушав пластинку до конца. – Вы совершенно правы. Этодействительно небо, это действительно жизнь души. Это наиболее яркий пример ухода от реальности в мир духовных абстракций. Но для чего нужен этот уход? Почему бы человеку не удовлетвориться тем, что он человек, а не абстрактная душа? Я вас спрашиваю: почему? – Он принялся шагать взад и вперед по комнате. – Эта проклятая душа, – продолжал он, – эта проклятая абстрактная душа похожа на раковую опухоль, пожирающую настоящего реального живого человека и разрастающуюся за его счет. Почему он не довольствовался реальностью, этот ваш старый осел Бетховен? Чего ради понадобилось ему заменить теплую, естественную реальность этой абстрактной злокачественной опухолью, имя которой – душа? Конечно, опухоль эта, может быть, очень красива; но, черт возьми, тело в тысячу раз красивее. Не нужен мне ваш духовный рак.

— Не стану с вами спорить, – сказал Спэндрелл. Он вдруг почувствовал себя невероятно усталым и подавленным. Ничего не вышло. Рэмпион не поддался убеждениям. Или доказательство в самом деле не было доказательством? Или музыка в самом деле не говорила ни о чем, кроме самой себя и чудачеств своего творца? Он посмотрел на часы: скоро пять. – Прослушайте по крайней мере конец этой части, – сказал он. – Это самое лучшее место. – Он завел патефон. «Даже если эта музыка бессмысленна, – подумал он, – она прекрасна, пока она длится. А может быть, она и не бессмысленна. В конце концов, разве Рэмпион непогрешим?» – Слушайте.