Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 275 – Олдос Хаксли

— Я был в Афинах, когда она умерла… – произнес я вслух.

— Помню. Жаль, что тебя не оказалось рядом, – помолчав, добавил Риверс. – Ради нее – она тебя очень любила. Да и тебе было бы не лишним. Умирание – искусство, и в наши годы пора им овладеть. Чрезвычайно полезно понаблюдать за тем, кто в этом что-то смыслит. Элен знала, как надо умирать, потому что умела жить – здесь и сейчас, во славу Господа. А это неминуемо влечет за собой смерть – здесь и сейчас, и завтра, и умирание собственного жалкого «я». Живя, как только и следует жить, Элен постепенно умирала – каждый день понемногу. Когда настал день окончательного расчета, практически все было выплачено. Кстати, – помолчав, добавил он, – минувшей весной я сам подошел совсем близко к последней черте. Если бы не пенициллин, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Пневмония – бич стариков. Только теперь они научились тебя воскрешать, чтобы ты мог вдоволь насладиться атеросклерозом или аденомой простаты. Я живу, так сказать, посмертно. Все, кроме меня, умерли, да и мне недолго осталось. Если я начну рассказывать, как все было, выйдет история о привидениях из уст самого привидения. А ведь сегодня Рождественский сочельник – самое время для таких историй. К тому же ты мой старинный друг, и что мне за дело, даже если ты вставишь это в свой роман?

Его крупное, изрытое морщинами лицо осветилось добродушной иронией.

— Если ты против, я обещаю, что не буду об этом писать, – уверил его я.

На сей раз Риверс открыто рассмеялся.

— «Когда в крови огонь, сгорают клятвы, как солома», – процитировал он «Бурю» Шекспира. – Я скорее доверил бы своих дочерей Казанове, чем свои тайны – сочинителю. Творческое пламя горит жарче плотского. Клятвы литераторов пылают ярче, чем супружеские либо монашеские.

Я начал было возражать, да он не слушал.

— Если бы я до сих пор хотел хранить тайну, то не стал бы тебе рассказывать. Только прошу: коль уж дойдет до публикации, не забудь вставить обычное примечание. Ну, как водится: любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, – чистая случайность. Чистейшая! А теперь вернемся к Маартенсам. Постой, у меня где-то была фотография.

Он выбрался из кресла, подошел к письменному столу и выдвинул ящик.

— Мы все: Генри, Кэти, детишки и я. Каким-то чудом нашлась там, где я и думал, – пошуршав бумагами, удивился он, протягивая мне выцветший снимок. Перед деревянным летним коттеджем стояли трое: тщедушный седой человечек с орлиным носом, молодой гигант в рубашке без пиджака, а между ними – смеющаяся белокурая валькирия, статная, с высокой грудью, в нелепой узкой юбке. В ногах у взрослых сидели дети: мальчик лет девяти-десяти и девочка-подросток с косичками.

— Какой он старый! – вырвалось у меня. – Похож скорее на дедушку своих детей.

— Ага, и при этом в пятьдесят шесть лет до того не приспособлен к жизни, что Кэти считала его своим младшим ребенком.

— Тяжелый случай кровосмешения.

— Тем не менее это всех устраивало. Классический пример долговременного симбиоза. Он жил за ее счет, и она, воплощение материнства, великодушно это позволяла.

Я вновь посмотрел на фото.

— Удивительное смешение стилей! Маартенс – чистая готика, его жена – вагнеровская героиня, дети точно сошли со страниц миссис Моулсворт^[81]. А ты, ты… – Я поднял глаза на изборожденное морщинами грубоватое лицо по другую сторону камина и вновь перевел взгляд на снимок. – Уж и запамятовал, каким красавцем ты был в молодости. Римская копия Праксителя.