Книга Я тебя чувствую, страница 47 – Валентина Торкья

— Если хочешь увидеть Эдоардо, через час у них в мансарде будет фотосессия. Синьора Маркони сказала мне, что моделью для рождественской серии будет ее сынок. Я вообще-то никогда так не делаю, но ты вроде приличная девушка… Могу тебя пропустить.

М-м-м. Так, значит?

Стараясь выкинуть из головы образ Эдоардо с голым торсом и в шапке Санта-Клауса, я поднимаюсь по лестнице в квартиру семейства Маркони.

— Не улыбайся. Так, нахмурься, сделай серьезный взгляд. У тебя есть «Магнум 44»? Вот-вот-вот, как будто ты паришь над горизонтом, как на вершине Айерс-Рок.

Я кривлю рот. Айерс-Рок? Я никогда не был в Австралии. Откуда мне знать, как бы я смотрел на мир со священной скалы посреди австралийской пустыни? Честно говоря, я даже не знаю, как бы смотрел на мир с Эйфелевой башни или с лондонского Биг-Бена. Я никогда не был за границей. Нет, был. Один раз, когда мне было двенадцать лет. Мои родители тогда вычитали где-то об одном неврологе, который, по словам очевидцев, творил чудеса. В итоге, написав несколько трансконтинентальных электронных писем и отправив пару посылок с моими медкартами, родители наконец решились ехать. Мы вылетели частным рейсом и, перелетев через Атлантику (я спал, прикрепленный к приборам, контролировавшим мои жизненно важные функции, а то мало ли), взяли такси (с тонированными стеклами, призванными защитить мою кожу от калифорнийского солнца, а то мало ли) и добрались до доктора. Доктор меня осмотрел. Прогнал через кучу приборов и сложных аппаратов, о которых Верцилла мог только мечтать. Наговорил кучу слов, сделал кучу тестов и анализов, провел кучу обследований. Увы, конечный результат ничем не отличался от того, что я уже знал. Лекарства от врожденной нечувствительности к боли не существует. Точка. В итоге мы вернулись домой без приличной суммы денег, но с тем же количеством редкой неизлечимой болезни, с которым уезжали. И с тех пор никаких поездок. Зачем подвергать мою жизнь опасности в самолете, поезде или где-то далеко от дома? Это мнение моего отца. Моя мать думает иначе, но она давно сдалась перед его страхами. А может, и сама в глубине души боится, поэтому предпочитает быть сговорчивой, но не настолько, чтобы разрешить мне путешествовать.

Эдоардо Маркони даже с классом никуда не ездит, какая уж там Австралия.

Я представляю себе Айерс-Рок как башню Исодзаки в Ситилайф. Ничего выше я в жизни не видел. Я невольно улыбаюсь.

— Я же просил тебя не улыбаться, – говорит фотограф, тщетно стараясь скрыть раздражение.

Он подносит объектив прямо к моему лицу.

— Не кривляйся. Ты хоть и сын босса, но за фотосессию отвечаю я. О’кей?

Я пытаюсь быть серьезным и послушным, а сам представляю, что я где-то далеко. Не в этой квартире, не этом городе, не в этой жизни.

Фотограф продолжает съемку. Большие круглые очки, тушь, кофта в полоску и надвинутая на лоб шляпа. Очевидно, все считают, что он выглядит суперстильно. Непонятно только, как он выживает в такой жаре. Обычно мама не устраивает фотосъемку у нас в мансарде, но после того, что случилось с отцом, сегодня в семь утра она попросила своих рабов все перепланировать и переместиться сюда, к нам домой. Сейчас она разговаривает с отцом по телефону, пытаясь убедить его, что со мной все в порядке и что беспокоиться стоит о нем самом, потому что это он поскользнулся на натертом паркете и вывихнул лодыжку. В суматохе никто и не заметил, что делал я. Что я собирался сделать. Что сделал.