Книга Я тебя чувствую, страница 72 – Валентина Торкья

После похорон на Монументальном кладбище я держусь в стороне, игнорируя процессию учеников, которые подходят пожать руку скорбящим родителям.

— Я понимаю, что мы в ссоре, – говорит Винчи, вырастая рядом со мной, весь в черном.

— Думаешь, я страдаю? Ты так до сих пор и не понял, кто я такой? Я ничего не чувствую.

В ответ Винчи обнимает меня. Я прижимаю его к себе.

— Я не знаю, что значит страдать твоей болезнью или влюбиться в Аврору Вольтерра. – Винчи делает паузу и добавляет: – Но я с одиннадцати лет считаю тебя своим другом, я помню, как однажды воткнул тебе в руку ножницы и ты ничего не сказал. И пусть я не знаю, что значит быть таким, как ты, я знаю тебя. И я тебя люблю.

Я обнимаю Винчи еще крепче и улыбаюсь ему. Я скучал по нему.

— Но я должен извиниться перед тобой. Ты бросил меня ради Авроры, и я перестал соображать.

— Я не бросал тебя ради Авроры…

Винчи делает знак рукой, как будто говоря, что он и без моих слов прекрасно знает, что произошло.

— Мне казалось, что я один способен любить тебя и дружить с тобой. И я ненавидел Аврору. А теперь она мертва.

— Это не твоя вина, Винчи. Я один во всем виноват. Я оставил ее одну.

Она просила о помощи, но ее никто не услышал. Я не услышал ее.

— Я тоже оставила ее одну, – говорит Сузанна, подходя к нам и вытирая тыльной стороной ладони потекшую тушь. – Это я во всем виновата.

Мы стоим друг напротив друга и пытаемся найти виноватого.

Но это неважно.

Важно только то, что она мертва, и я не могу это принять.

— Боги дали ей ящик и сказали никогда не открывать его.

Передо мной сидит профессор Гецци и кивает головой, поправляя воротник рубашки. Женщина с мышиным лицом рядом с ним растянула морщинистые губы в подобии улыбки. Она на моем выпускном экзамене сторонний наблюдатель. Все, как положено.

Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видел Аврору.

Две недели с тех пор, как мое тело в последний раз что-то чувствовало.

Три письменных экзамена я уже сдал. Мы в конференц-зале больницы, рассчитанном на сотню человек и уж точно никогда не использовавшемся как место проведения выпускных экзаменов. Только для одного студента. Точнее, для двоих.

— Пандоре было любопытно, – продолжаю я. – Она пыталась удержаться, но потом все-таки открыла ящик. В нем не было ни сокровищ, ни драгоценностей. В нем были все несчастья этого мира. Обман, разочарование, насилие, болезнь, смерть и… боль.

Я слышу, как кто-то ерзает на стуле позади меня. Винчи, скорее всего. Он никогда не может усидеть на месте дольше десяти минут. Точно не отец. Он наверняка удрученно застыл, как статуя. Кроме этих двоих в зале никого нет. В больницу не могли впустить весь класс, хотя кое-кто и настаивал.

— Это один из первых мифов, в которых упоминается человечек и делается попытка объяснить, откуда в жизни людей столько страданий, – говорю я.

И приступаю к изложению остальной части моего выпускного сочинения на тему «Боль и эмоции в истории человечества».

Когда я написал письмо профессору Гецци, в котором сообщил, что хочу защищать эту тему, он думал несколько дней, прежде чем ответить.

Когда я сказал о ней родителям, мама очень удивилась, а отец посмотрел на меня так, как он, наверное, смотрит на судью, выносящего его клиенту обвинительный приговор, несмотря на блестящие и убедительные доводы защиты.