Книга Твоё сломанное чудовище, страница 129 – Евгения Ник

И я это сделал.

Упал на внутреннюю сторону, с глухим стуком, приземлившись на мокрую после дождя траву. Снова сжал зубы от боли, что прострелила в лодыжке. Дал себе время, чтобы эти ощущения притупились, а потом поднялся и направился к крыльцу.

Охранник тут же заметил меня, выскочил из будки и схватил за шкирку, но я сразу же закричал:

– Позвони ему! Позвони! Скажи, что если я уйду, то он пожалеет! Скажи ему!

Мужик свёл к переносице брови, расцепил пальцы и отошёл от меня на несколько метров, чтобы позвонить ЕМУ. Разговора я не слышал, но поймал взглядом кивок мужика, после чего он убрал от уха телефон.

– Жди, – бросил он и поплёлся в сторону будки.

Спустя несколько часов знакомый внедорожник остановился на подъездной дорожке. Илья Михайлович вышел, но сразу остановился, глядя на меня. Отвёл руку в сторону, давая понять охраннику, чтобы тот оставался на месте.

– Я знаю про “ферму”, – прорычал я, как только он подошёл ко мне. Мой голос дрожал – от холода, от страха, от злости. – Я всё расскажу. Всем! И тебя… Вас посадят в тюрьму!

Я не понимал, что это за “ферма”, но знал, что моя мама там работала, и иногда, когда она и ОН думали, что я сплю, до меня долетали обрывки их разговоров. Слова путались, обрывались, но всё равно было ясно: они говорят о работе.

А ещё… “ферма” – это что-то не очень хорошее. Потому что каждый раз, когда речь заходила о ней, они начинали ругаться. Голоса становились жёстче, резче, и даже воздух в квартире натягивался.

И когда ОН уходил, мама очень много курила, сидя на балконе. Долго. Молча. Сигарета за сигаретой...

Илья Михайлович остановился. В его глазах не было страха из-за моих слов. Но и веселья тоже. Скорее, он… заинтересовался. Взгляд скользнул по моей грязной одежде, по окровавленным рукам, по синяку под глазом, полученному от шпаны, по безумному, голодному, звериному блеску в моих глазах.

– Щенок, что решил показать зубки?

Я молча кивнул, прожигая его взглядом.

Он обогнул меня, направился к входу в дом и, коснувшись дверной ручки, обернулся.

– Заходи, парень. Для начала тебе нужно принять душ. Воняешь протухшей свалкой.

Позже, мама была официально объявлена в розыск. И не знаю, как Илья Михайлович всё провернул, но через три месяца он стал моим опекуном. Спустя несколько лет, маму признали умершей. А в четырнадцать, когда я получал паспорт, то узнал, что у меня новые отчество и фамилия.

Я стал Акимом Ильичом Костомаровым.

С фамилией Багро меня больше ничего не связывало. Не было ни единой ниточки. Последняя и, скорее всего, единственная, оборвалась с исчезновением моей матери.

Ректор дал мне свою фамилию, но не как имя отца, а как клеймо его собственности.

Я всё ещё был один. И рос с чётким пониманием, что в этом мире могу рассчитывать только на себя.

— Ким… – доносится знакомый голос. – Ким…

Моего плеча касается что-то тёплое, приятное… моё.

— Ким…

Открываю глаза, не сразу понимая, что уже проснулся. Голова ещё там, в обрывках прошлого.

Зажмуриваюсь, растирая ладонями виски, и снова открываю глаза.

Ильма сидит рядом со мной, растрёпанная, всё ещё завёрнутая в плед. И всё равно… Идеальная.

— Доброе утро, Зай, – улыбаюсь ей.

Большую часть жизни я смотрел на людей как на мусор. Перебирал. Сортировал. Равнодушно отбрасывал в сторону.