Книга Твоё сломанное чудовище, страница 26 – Евгения Ник

— Вадим, отойди, – стараюсь говорить ровно, нейтрально, без дрожи в голосе, но пока не способна оценить, насколько у меня это вышло.

— Не то, что? – шепчет у самого уха и только сильнее прижимает меня своим телом к двери. – Будешь кричать? Какой в этом смысл, если никто тебя не услышит?

— А какой смысл в сотый раз приставать ко мне, если всё равно ничего не будет? Ты ничего не сделаешь мне, – машинально хочу поднять и сложить руки на груди, но вовремя понимаю, что этот жест покажет ему, что я пытаюсь защититься, отгородится от него.

Нет, не дам ему такого удовольствия.

— О, малышка решила показать остренькие зубки? – говорит, отстранившись от меня, и проводит языком по верхнему ряду зубов. – Ты уже совершеннолетняя и в отличие от своей матери с каждым днём расцветаешь всё больше и больше.

Он хватает меня за запястье, дёргает вперёд и прикладывает руку к своему твёрдому паху. Хочет, чтобы я почувствовала его желание. Ждёт, что в моих глазах вспыхнет неистовый страх.

И добивается желаемого. Страх с примесью тошноты – отвратительное сочетание.

— Если ты тронешь меня, то…

— То что? Что твоя мать может мне сделать? – он бросает это, но его пальцы на моём запястье всё же не сжимаются до хруста, как было в прошлый раз. Он в гневе оттого, что я ткнула в больную мозоль. Ограниченность – вот что он чувствует сейчас. Как пёс на цепи, который знает длину своего поводка.

И именно это придаёт мне уверенности и сил.

— Ровно то, что она уже делает. Ведёт всю твою грязную бухгалтерию, – говорю, выдерживая ровный и даже ленивый тон.

Перестаю сопротивляться его хватке, позволяя руке безвольно повиснуть. Не сдаюсь. Это демонстрация. Смотри, как мало тебе нужно усилий, чтобы удержать эту пустую оболочку. Уже не так весело, да?

Его лицо искажается в гримасе ярости. Я попала в нерв. Приподняла крышку и перемешала зловонный компост.

— Я могу сорваться с этой привязи. Например, прямо сейчас, – шипит он. – Доченька…

А в следующую секунду его язык скользит от моего уха к щеке.

Морщусь от этого слова, от касаний, от судорожного спазма желудка. Закусываю губу и отворачиваю в сторону голову. Ваза. Ножницы. Близко. Всего на расстоянии вытянутой руки.

Одна секунда на принятие решения.

— Я тебе не дочь и никогда не была ею, – рычу, дёргаясь в сторону. Мысли уже отключены. Хватаю ножницы и не глядя бью ими сожителя моей матери. Металл входит во что-то мягкое и сразу становится частью его тела, а не моей руки. Глухо вскрикиваю, мгновенно разжимаю пальцы, отталкиваю его от себя, и ноги сами несут меня, по коридору, в мою спальню. Вот только я слишком поздно понимаю, что бегу не к спасению, а в капкан, который сама и выбрала.

Влетаю. Дверь хлопает с таким звуком, что стёкла в оконных рамах трещат. Поворот замка. Прижимаюсь к деревянному полотну, до боли, впиваясь в него лопатками. По вискам, спине, стекают капли липкого, холодного пота, а сердце напоминает дробный грохот колёс товарного поезда. Панически осматриваю пространство вокруг себя. Рвусь к письменному столу, крепко хватаюсь за края и двигаю его к двери. Тяну, толкаю. Скрежет по полу отдаётся в зубах, и я тут же их стискиваю. Дура, знаю. Глупо надеяться на то, что эта жалкая баррикада из ДСП меня спасёт. Она лишь покажет ему, как сильно я боюсь.