Книга Не выйдешь сухой, страница 82 – Лера Титова

— Трогательная сцена, — сказал он. — Но вы не выиграли. Я ещё вернусь.

— Ты не вернёшься, — сказал Ян, не оборачиваясь. — Через неделю ты будешь в тюрьме. Твои счета заблокированы. Твои люди перешли на мою сторону. Твои партнёры отказались от тебя. Ты один. Ты проиграл.

— Посмотрим.

Арно встал, направился к выходу.

— Арно, — сказала Тина.

Он обернулся.

— Вы никогда не будете счастливы. Потому что вы выбрали ненависть. А мы выбрали любовь. И это страшнее любых денег.

Арно усмехнулся. Вышел из гостиной. Лифт закрылся.

Тина осталась стоять, прижавшись к Яну.

— Ты правда знал про ребёнка? — спросила она.

— Догадывался. Ты изменилась. Стала осторожнее. Боялась резких движений. Перестала пить кофе по утрам.

— Почему не спросил?

— Ждал, когда сама скажешь.

— А если бы не сказала?

— Сказала бы. Ты не умеешь врать мне в глаза.

Тина подняла голову, посмотрела на него.

— Ты злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя. И ребёнка, которого ты носишь. И не хочу, чтобы вы пострадали.

— А если Арно вернётся?

— Не вернётся. Я сделаю всё, чтобы он не вернулся.

Ян поцеловал её в лоб. Тина закрыла глаза.

Война продолжалась. Но теперь у них было нечто большее, чем страх.

Надежда.

Он сделал её через месяц после похорон.

Ян не был на похоронах. Не смог. Стоял у окна в своём пентхаусе, смотрел на серое небо, пил виски и думал: «Мать умерла. Её нет. Я никогда больше не увижу её, не услышу её голос, не почувствую её руку на своей голове».

Он не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то глубоко, в горле, в груди, в животе. Они душили, жгли, требовали выхода — но он не давал им воли. Он сжимал зубы, сжимал кулаки, сжимал всё, что можно сжать. И не плакал.

Телефон звонил. Друзья, знакомые, партнёры. Все говорили одно: «Соболезную. Держись. Если что-то нужно — звони». Ян сбрасывал вызовы. Ничего не нужно было. Нужна была мать. А её не было.

Он не поехал на кладбище. Не поставил цветы. Не заказал памятник. Он просто исчез на три дня. Выключил телефон, запер дверь, задернул шторы. Лежал на кровати, смотрел в потолок, не ел, не пил, не спал.

Думал о детстве. О том, как мать гладила его по голове и говорила: «Ты у меня умница». О том, как она отдавала ему последний кусок хлеба, когда денег не хватало даже на еду. О том, как она плакала по ночам, когда думала, что он не слышит. О том, как она улыбалась, когда он приносил пятёрки. О том, как она сказала: «Беги. Не оглядывайся».

Он не оглянулся. И теперь она умерла. Одна. В больнице. Без него.

На четвёртый день он вышел из дома. Пошёл в тату-салон. Без записи, без рекомендаций. Просто зашёл в первый попавшийся, спросил: «Вы можете сделать портрет?»

Мастер был молодой, с татуировками на руках и шее, с пирсингом в брови. Спросил: «Чей портрет?»

— Матери.

— Есть фото?

Ян достал телефон, показал единственное фото — мать на больничной койке, бледная, худая, с прозрачной кожей. Мастер поморщился.

— Другого нет? Повеселее?

— Нет. Она не любила фотографироваться. Говорила, что некрасивая.

— Красивая, — сказал мастер. — Лицо с характером. Сделаем.

Ян выбрал место — правое предплечье. Там, где он мог видеть её каждый день. Где она была бы всегда с ним.

Мастер работал шесть часов. Ян сидел неподвижно, смотрел на иглу, которая вгоняла краску под кожу. Было больно. Но не так больно, как думать о ней.