Книга Без разрешения, страница 22 – Татьяна Никольская

Рекомендовано: продолжать семейную терапию 2 раза в неделю, индивидуальные сеансы с Катей — 2 раза в неделю, индивидуальные консультации с Олегом В. — 1 раз в неделю.

Закрываю ноутбук. Тру глаза.

Сегодня было тяжело. Олег — как стена. Каждая фраза даётся с боем. Но стена дала трещину. Я видела, как он смотрел на дочь. Как пытался. Как сжимал подлокотники, чтобы не сорваться.

Он не сдался.

Это важно.

* * *

Вечером звоню Илье Андреевичу.

Мой наставник. Учитель. Человек, который научил меня не бояться чужой боли. Ему шестьдесят восемь, у него больное сердце, но он продолжает консультировать молодых психологов. Я звоню ему раз в неделю — отчитываюсь о сложных случаях, советуюсь, иногда просто жалуюсь.

— Илья Андреевич, здравствуйте, — говорю я, когда он берёт трубку.

— Арина, дорогая, — голос у него тихий, чуть хриплый, но живой. — Что стряслось?

— Сложный случай. Отец и дочь. Девочка двенадцать лет, суицидальная попытка, селективный мутизм с отцом. Отец — военный в прошлом, полковник спецназа. Высокий контроль, эмоциональная ригидность, подавление аффекта. Сегодня был первый семейный сеанс.

— И как?

— Как война. Он не умеет говорить о чувствах. Срывается, переходит на приказы. Я его остановила. Сказала прямо: «Вы хотите наказать дочь за то, что она страдает?»

Илья Андреевич молчит. Я слышу его дыхание.

— Правильно сказала, — наконец произносит он. — Иногда нужно называть вещи своими именами. Мужчины его типа не понимают намёков.

— Он согласился на терапию. На индивидуальные консультации — для себя. Но я чувствую, что каждое слово даётся ему через силу. Он… — я замолкаю, подбирая слово. — Он боится. Не признаётся, но боится.

— Чего?

— Потерять дочь. И себя заодно.

— А ты? — спрашивает Илья Андреевич.

— В каком смысле?

— Чего боишься ты?

Я задумываюсь.

— Не справиться, — честно отвечаю я. — Слишком много всего. Катя, её мать, отец. Его сопротивление. И бывший муж объявился. Теперь звонит каждый день.

— Константин?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. Говорит, соскучился. Хочет поговорить.

— А ты?

— Я не хочу. Но он не отстаёт.

— Арина, — голос Ильи Андреевича становится серьёзным. — Ты не обязана спасать всех. Своего бывшего мужа — тем более. У тебя есть сын, работа, пациенты. Не распыляйся.

— Я знаю.

— Если что — звони. В любое время.

— Спасибо, Илья Андреевич. После разговора с вами всегда легче.

— И, Арина…

— Да?

— Береги себя. Ты нужна живой и здоровой. Не только своим пациентам.

Он отключается.

Береги себя. Легко сказать.

Завтра — новый сеанс с Катей. Индивидуальный. Послезавтра — с Олегом.

Если он придёт. Я надеюсь, что придёт. Потому что если он не придёт — Катя не выкарабкается. А я не смогу её спасти.

А я должна.

Потому что это — моя работа.

И потому что я не умею по-другому.

Олег

Мы возвращаемся от неё в начале двенадцатого. Катя идёт впереди, не оглядываясь, и я смотрю на её худые плечи, на то, как она напряжена — словно ждёт удара в спину. В лифте она забивается в угол, смотрит в пол, и я не произношу ни звука, потому что знаю: бесполезно. Она не ответит.

В машине она садится на заднее сиденье, как всегда. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида — она отвернулась к окну, лоб прижат к стеклу, глаза закрыты. Я включаю радио, не чтобы слушать — чтобы заполнить тишину, которая давит на уши, как на глубине. Она не просит выключить. Она вообще ничего не просит. Молчит. Дышит. Существует где-то параллельно, в своей темноте, куда у меня нет доступа.