Книга Без разрешения, страница 25 – Татьяна Никольская

Я стою в дверях, смотрю на неё, и чувствую, как внутри поднимается волна бессилия. Я могу управлять сотнями людей, могу заставить любого подчиниться, могу уничтожить конкурента одним звонком. Но перед этой худенькой девочкой с пепельными волосами и пустыми глазами я бессилен. Она не подчиняется приказам. Не реагирует на угрозы. Не продаётся за деньги. Она просто молчит. И я ничего не могу с этим сделать.

— Я поставлю на стол, — говорю я. — Если захочешь — выйдешь.

Она молчит. Я закрываю дверь и иду на кухню.

* * *

Утром я просыпаюсь рано, готовлю завтрак. Катя выходит из комнаты, садится за стол, ест молча. Я смотрю на неё, и впервые за долгое время замечаю, что она не опускает глаза. Она смотрит на еду, на тарелку, на свои руки — но не в пол. Маленькое, почти незаметное изменение. Я не знаю, связано ли оно со вчерашним сеансом, или с чем-то другим. Но я цепляюсь за него, как за соломинку.

— Я сегодня на работе, — говорю я. — После уроков за тобой заедет водитель и отвезёт к Арине Сергеевне. Потом домой.

Она кивает. Один раз. Медленно.

Это не слова. Но это больше, чем ничего.

Я выхожу из дома, сажусь в машину и еду на работу. В голове лицо. Арины Сергеевны. Её голос. Её руки, лежащие на подлокотнике кресла, такая спокойная, такая…

Я сжимаю руль. Не думать. Не сейчас.

Но я знаю: через два дня у меня индивидуальный сеанс. Я буду сидеть на диване, и она будет смотреть на меня своими серыми глазами, и я буду говорить о том, о чём никогда не говорил ни с кем.

И почему-то я жду этого.

Арина

Сегодняшний семейный сеанс с Морозовыми выдаётся тяжёлым. Катя рисует какие-то тёмные, хаотичные линии, закрашенные чёрными пятнами, словно пытается выплеснуть на бумагу то, чему не может подобрать слов. На мои вопросы она отвечает односложно, а чаще просто молчит, глядя в окно, и я чувствую, как напряжение в кабинете с каждой минутой становится всё плотнее.

Олег сидит в своём кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрит на дочь с такой смесью отчаяния и бессилия, что у меня сжимается сердце. Он пытается прочитать её мысли, достучаться до неё хотя бы взглядом, но у него ничего не получается, и эта неудача делает его ещё более напряжённым и закрытым.

Я объявляю паузу. Катя выходит в туалет — Даша провожает её до двери, я слышу их шаги в коридоре.

Мы остаёмся вдвоём с Олегом. И в этой внезапно наступившей тишине я ощущаю, как между нами снова натягивается та невидимая нить, которая появлялась уже несколько раз за последние недели.

Олег сидит неподвижно, и его лицо по-прежнему ничего не выражает. Каменная маска, за которой он привык прятаться от всего мира, но я уже научилась замечать мельчайшие детали: напряжённые плечи, сжатые челюсти. Он молчит.

— Олег Викторович, — начинаю я осторожно, — как вы себя чувствуете?

Он поднимает на меня глаза. Тёмные, усталые.

— Прошлый раз на индивидуальном сеансе вы спрашивали меня о чувствах, — говорит он. Голос глухой, срывающийся. — Я не понимаю, что вы хотите услышать. Я злюсь. Я в бешенстве. Она не говорит со мной, а вы заставляете меня говорить о том, чего нет.

— Чего нет? — переспрашиваю я тихо.

— Чувств, — он произносит это слово так, будто оно чужое. — Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать. Я не знаю, как это — быть хорошим отцом. Я умею только защищать. Приказывать. Контролировать. И этого, видимо, недостаточно.