Книга Без разрешения, страница 28 – Татьяна Никольская

— Ты человек, — твёрдо говорит Вероника. — У тебя есть право на чувства, даже если они возникают к отцу пациентки. Это не преступление.

— Это не этично.

— Этично — помогать людям, — отрезает она. — Ты помогаешь. Ты спасла Катю, ты вытащила Олега из его раковины, ты сделала больше, чем любой другой психолог на их месте. А если по дороге ты встретила мужчину, который заставил тебя почувствовать себя живой — это не преступление, это подарок судьбы.

— Он не…

— Арина, — перебивает она, и в её голосе появляются воспитательные нотки. — Тебе сорок семь. Ты одна уже семь лет. Ты заслуживаешь счастья, и хватит прятаться за профессиональной этикой.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Она права — как всегда, когда речь заходит о чувствах.

— Ты боишься, — продолжает Вероника уже мягче. — Боишься, что он окажется таким же, как Константин. Боишься, что тебя снова бросят. Боишься, что ты не справишься, что он разрушит твою идеальную жизнь, твою карьеру, твою репутацию. Но посмотри на себя, Арина. Твоя идеальная жизнь — это работа, одиночество и вечное чувство вины. Где там счастье?

— Я не боюсь, — говорю я, но мой голос звучит неубедительно даже для меня самой.

— Врёшь, — спокойно констатирует Вероника. — Но это не страшно. Бояться — нормально. Страшно — когда ты позволяешь страху управлять тобой.

Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

— Может быть, ты и права, — признаюсь я. — Но это ничего не меняет. Я не могу позволить себе чувства к нему. Это разрушит терапию, разрушит всё, что мы построили с Катей.

— А если терапия и так не работает? — спрашивает Вероника. — Если ему нужна не психолог, а женщина? Если он приходит к тебе не потому, что хочет лечить дочь, а потому, что хочет быть рядом с тобой?

— Вероника, прекрати, — прошу я, чувствуя, как краснею.

— Ладно-ладно, молчу, — она вздыхает. — Но ты хотя бы подумай. Не отмахивайся, не прячься за этикой. Просто подумай, что ты чувствуешь на самом деле.

— Хорошо, — говорю я, понимая, что спорить бесполезно. — Я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда спи, завтра новый день. И, Арина…

— Да?

— Береги себя. Ты у меня одна.

— И ты у меня одна, — отвечаю я, и мы прощаемся.

Я отключаю телефон, отставляю чашку с остывшим чаем и долго смотрю в потолок, перебирая в голове её слова. «Ты заслуживаешь счастья».

Семь лет я строю стены, доказываю себе и миру, что могу быть одна, что мне никто не нужен. Я вру. Мне нужен кто-то, кто будет рядом, кто не бросит, кто будет смотреть на меня так, как смотрел сегодня Олег — не как на психолога, не как на спасательный круг, а как на женщину. Просто на женщину.

Я закрываю глаза, и передо мной снова возникает его лицо — усталое, жёсткое, с глубокими морщинами и сединой на висках. Не красивое в привычном смысле, но такое живое, настоящее, что у меня перехватывает дыхание. Он сказал: «Я не чувствую». Но я вижу, что он чувствует — каждую секунду, каждую эмоцию, которую он пытается спрятать за своей каменной маской. Он чувствует слишком много, и это пугает его больше, чем любая война, в которой он участвовал.

Я засыпаю с этой мыслью, и мне снится он.

* * *

Утром я просыпаюсь с головной болью, но не от бессонницы — от переизбытка мыслей, которые никак не хотят укладываться в стройную систему. Я пью кофе, принимаю душ, одеваюсь. Смотрю на себя в зеркало — та же женщина с серыми глазами. Но в глазах что-то новое. Я не знаю, что это.