Книга Без разрешения, страница 27 – Татьяна Никольская

Сеанс заканчивается в обычное время. Я прощаюсь с Морозовыми, закрываю за ними дверь и возвращаюсь за стол, чувствуя странную опустошённость, которая бывает после слишком интенсивной работы.

Даша заглядывает:

— Арина Сергеевна, у вас всё в порядке? Вы выглядите уставшей.

— Всё хорошо, Дашенька. Идите домой. Завтра рано утром.

Она кивает, собирается, уходит.

Я остаюсь одна в тишине кабинета, где ещё витает запах его одеколона — терпкий, мужской. Сводящий с ума.

«Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать».

А что он должен чувствовать? Откуда я знаю? Чувства у всех разные. Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только предполагаю. Строю гипотезы. Проверяю их.

Но с ним — гипотезы не работают. Он выбивается из всех схем. Слишком закрытый. Слишком контролирующий. Слишком… живой для того, чтобы его можно было разложить по полочкам.

Я закрываю ноутбук. Не хочу писать отчёт. Не сейчас.

Внутри — странное чувство. Словно я потеряла равновесие. Словно профессиональная броня, которую я носила годами, дала трещину.

Я чувствую — не анализирую, не раскладываю по полочкам, не ставлю диагноз. Просто чувствую, и это настораживает меня больше, чем любой сложный клинический случай.

* * *

Вечером я сижу на кухне, пью ромашковый чай и всё никак не могу выбросить из головы его лицо. В конце концов я сдаюсь и звоню Веронике — единственному человеку, перед которым я могу позволить себе быть не профессиональным психологом, а просто женщиной, запутавшейся в собственных чувствах.

Она отвечает после первого же гудка.

— Арина! Наконец-то, — её голос звенит как обычно, бодрый и радостный. — Я думала, ты забыла мой номер.

— Не забыла, — говорю я.

— Что случилось? — Вероника мгновенно считывает. — Ты какая-то… не такая.

— Мне кажется, я теряю профессиональную объективность, — выпаливаю я, и на несколько секунд в трубке висит тишина.

А потом она смеётся — звонко, радостно, совершенно неуместно, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

— Ты влюбляешься в пациента? — спрашивает она, и в её голосе звучит откровенное торжество. — Это же классика! Я читала про такое в романах. Перенос, контрперенос и всё такое.

— Он не пациент, — поправляю я, чувствуя, как глупо это звучит. — Он отец пациентки. И это даже хуже.

Вероника перестаёт смеяться, и в её голосе появляется та редкая, почти пугающая серьёзность, которая бывает у неё только в самые важные моменты.

— Рассказывай, — говорит она. И я рассказываю. Всё. О Кате, об Олеге, о его глазах, о том, как он спросил «что мне с этим делать?», о том, как я не нашла ответа, о том, как внутри меня что-то ёкнуло, когда он посмотрел на меня тем странным, полным желания взглядом.

— Ты серьёзно? — спрашивает Вероника, и в её голосе уже нет и тени насмешки. — Ты действительно чувствуешь к нему что-то?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Может быть, мне кажется. Может быть, это просто усталость, или перенос, или ещё какая-нибудь профессиональная ерунда.

— Арина, ты не устаёшь, — отрезает Вероника. — Ты работаешь как лошадь и никогда не жалуешься. Если ты говоришь, что чувствуешь что-то — значит, это правда. Не выдумка, не усталость, не профессиональная ерунда. Правда.

— Я психолог, — возражаю я, чувствуя, как глупо это звучит даже для меня самой. — Я должна контролировать свои чувства.