Книга Без разрешения, страница 33 – Татьяна Никольская

Завтра я снова приду к ней. Не только ради Кати.

Ради себя.

Арина

Проходит полтора месяца. Полтора месяца сеансов, рисунков, раскрашенных чёрным и красным, полтора месяца молчания Кати с отцом и её робких, осторожных слов со мной. Она не говорит много — отдельные фразы, короткие ответы, иногда — долгие паузы, когда я чувствую, как она собирается с силами, чтобы выдавить из себя звук. Но она приходит. Садится на диван, берёт в руки альбом или просто смотрит в окно, и я жду. Я умею ждать. Ждать, когда она созреет, когда боль перестанет душить её настолько, что нельзя вымолвить ни слова.

Сегодня она пришла одна — Олег привёз её и остался в приёмной. Мы договорились: индивидуальный сеанс, только Катя и я. Он не спорил. За полтора месяца он научился не спорить, хотя каждый раз, когда я вижу его в приёмной, мне кажется, что он сидит на раскалённых углях. Его лицо — маска, но глаза выдают напряжение. Он хочет контролировать процесс, но не может. И это его бесит. И это его меняет.

Катя сидит на диване, поджав ноги, обхватив колени руками. Сегодня она в сером свитере. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами круги — она плохо спит, я знаю. Её взгляд блуждает по кабинету — фикус на подоконнике, книжная полка, мои дипломы на стене. Она рассматривает всё, кроме меня.

— Катя, — тихо говорю я. — Как ты себя чувствуешь?

Обычный вопрос, с которого я начинаю каждый сеанс. Обычно она пожимает плечами или шепчет «нормально». Сегодня она замирает, и я чувствую — что-то изменилось. Её пальцы, сжимающие колени, белеют. Она смотрит в пол, и я вижу, как её губы дрожат.

— Катя? — повторяю я мягко.

— Я ненавижу себя, — говорит она.

Слова падают в тишину кабинета, как камни в воду. У меня перехватывает дыхание, но я не подаю виду. Я жду. Она продолжит. Я знаю.

— Я ненавижу себя, — повторяет она, и голос её становится громче, словно она пробует эти слова на вкус и находит их горькими, но правильными. — Я чувствую себя неправильной. Всё время. Сколько себя помню.

— Неправильной в чём? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Но она должна сказать сама.

— Во всём. — Она поднимает голову, смотрит на меня, и в её глазах — слёзы, которые она сдерживает из последних сил. — Мама говорит, я должна быть лучшей. «Ты же дочь Морозова, — передразнивает она, и в её голосе проскальзывает горечь, слишком взрослая для двенадцати лет. — Ты должна учиться лучше всех, должна быть самой красивой, самой умной. Иначе люди подумают, что мы плохие родители».

Она замолкает. Сглатывает. Я вижу, как её горло двигается, как она борется с комом, который мешает говорить.

— А папа, — продолжает она тише, — папа не говорит. Он просто… молчит. Но я вижу. Когда я приношу четвёрку, а не пятёрку, он смотрит на табель, и его лицо становится… каменным. Он не ругается. Не кричит. Просто смотрит. И я знаю — он разочарован.

— Ты чувствуешь это? — спрашиваю я. — Его разочарование?

— Я не чувствую, я вижу. — Она сжимает пальцы до хруста. — Он думает, что я не замечаю. Но я всё замечаю. Каждый его взгляд. Каждое движение. Когда он отворачивается, я знаю — я сделала что-то не так. Только я никогда не знаю, что именно.

Она замолкает, и я позволяю тишине затянуться. Она нужна ей — чтобы собраться, чтобы продолжить. Я слышу, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту, как Даша перекладывает бумаги в приёмной, как Катя дышит — прерывисто, с всхлипами, которые она пытается подавить.