Книга Без разрешения, страница 41 – Татьяна Никольская

— Спасибо, — говорю я, принимая букет. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую знакомый электрический разряд. Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Катя стоит за спиной отца, и вдруг я слышу звук, которого не слышала от неё ни разу за эти два месяца. Смех.

Тихий, робкий, похожий на звон колокольчика, который только что откопали в старой пыльной шкатулке. Она смеётся, прикрывая рот ладошкой, и её глаза — серые, как у матери, но с отцовской глубиной — сияют.

— Папа, ты… — она не договаривает, снова смеётся, и смех её переливается, как ручей весной. — Ты сейчас такой торжественный. Ты же никогда не дарил цветы. Даже маме.

Олег смотрит на дочь, и в его глазах происходит что-то невероятное. Лёд, который я видела там с первого дня, начинает таять. Появляется что-то тёплое, живое — надежда. Он смотрит на улыбающуюся Катю, и его лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, смягчается. Он почти улыбается.

— Первый раз всё равно должен быть особенным, — говорит он, и я понимаю, что эти слова — не мне. Он говорит их дочери. Он признаёт: цветы — не просто жест, а шаг. Его шаг.

Я ставлю букет в вазу, которая стоит на подоконнике — благо Даша всегда держит вазу наготове для неожиданных подарков. Бордовые розы смотрятся странно среди серых зимних пейзажей за окном, но они вносят в кабинет что-то новое. Жизнь. Страсть. Цвет, которого здесь так не хватало.

— Садитесь, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё пляшет. — Как настроение?

Мы садимся — Катя на диван, Олег в кресло, я напротив. Но сегодня дистанция сокращена — он передвинул кресло ближе, чем обычно. Или мне кажется.

Сеанс идёт не по привычному сценарию. Катя не рисует сегодня — она говорит. Короткими фразами, иногда запинаясь, но говорит. О школе, о том, что в новой школе (Олег перевёл её, я советовала) у неё появились друзья, она начала переписываться с девочкой из класса, которая тоже любит стихи.

— Она сказала, что Цветаева — гений, — Катя улыбается, и улыбка её уже не робкая, а почти уверенная. — Я сказала, что Ахматова лучше. Мы спорили три перемены.

— И кто победил? — спрашиваю я.

— Никто, — она пожимает плечами. — Но теперь мы вместе ходим в столовую.

Я смотрю на Олега. Он слушает дочь, и его лицо — открытая книга, которую он не пытается закрыть. Он смотрит на неё с такой нежностью, что у меня сжимается сердце. Он смотрит и на меня — часто, слишком часто для обычного сеанса. Я ловлю его взгляд, когда поворачиваюсь к Кате, когда делаю пометки в блокноте, когда просто молчу, давая пространство. Его тёмные глаза следуют за мной, и в них нет привычной стали. Есть что-то другое. Тепло. Вопрос. Осторожная надежда.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть слишком долго — боюсь, что он прочитает в моих глазах то, что я сама ещё не готова признать.

— Катя, — говорю я, — ты сегодня очень хорошо говоришь. Я горжусь тобой.

Она краснеет — от смущения или удовольствия, не знаю. Но её щёки розовеют, и она смотрит на отца, будто ища подтверждения. Он кивает. Молча. Но она понимает.

Сеанс заканчивается быстрее, чем я ожидаю. Катя встаёт, идёт к двери, но на пороге оборачивается.

— Арина Сергеевна, цветы красивые. Папа сам выбирал. Я видела, как он мучился в магазине.

— Катя, — Олег произносит её имя с лёгким предупреждением, но в голосе нет строгости. Скорее, смущение.