Книга Без разрешения, страница 43 – Татьяна Никольская

И он смотрит на меня не как на психолога, а как на женщину. Как на ту, с которой хочется быть рядом просто так, без причин.

Я закрываю глаза и представляю его лицо. Жёсткие скулы, глубокие морщины, седина на висках. Тёмные глаза, которые видят больше, чем я хочу показывать. Руки — большие, грубые, в шрамах. Которые держали оружие, но так осторожно сжимают ладонь дочери.

Что будет, если я переступлю черту? Если разрешу себе то, что запрещаю годами? Если позволю этому чувству — не профессиональному интересу, не жалости, не желанию спасти — а настоящему, живому, пугающему — занять своё место?

Он уйдёт? Испугается? Или останется?

Вероника сказала: «Такой не бросает». Я хочу верить. Но вера — не моя профессия. Я привыкла опираться на факты, на диагнозы, на проверенные методы. А здесь — никаких фактов. Только этот странный, щемящий страх в груди и тепло, которое разливается по телу, когда я вспоминаю его взгляд.

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на розы — я поставила их в спальне, чтобы они были рядом. Их аромат наполняет комнату, и мне кажется, что он здесь. Рядом. Дышит в такт со мной.

Впервые за много-много лет я делаю что-то для себя. Не для пациента, не для сына, не для Ильи Андреевича, не для Вероники. Для себя. Я позволяю себе чувствовать. Я позволяю себе хотеть. Я позволяю себе надеяться, что эта хрупкая, ещё не названная близость приведёт не к боли, а к чему-то светлому.

Олег

Она начинает разговаривать. Не вдруг, не как в кино — когда молчавший ребёнок вдруг выдаёт длинный монолог, и все плачут от счастья. Нет. Всё гораздо тише, будничнее и от этого — настоящее.

Вчера вечером я спросил, что ей приготовить на ужин. Обычный вопрос, который я задаю каждый день и на который никогда не получаю ответа. Она сидела за кухонным столом, листала учебник по литературе — в новой школе задали выучить стихотворение, и я видел, как она шевелит губами, запоминая строчки. Я уже открыл холодильник, достал курицу, решив не ждать ответа, как вдруг услышал:

— Макароны с сыром.

Я замер. Рука с курицей застыла в воздухе. Я боялся повернуться, боялся спугнуть, боялся, что мне показалось. Но она повторила, чуть громче, с лёгким раздражением в голосе, как будто я туго соображаю:

— Макароны с сыром. Я хочу макароны с сыром.

Я положил курицу обратно в холодильник, достал пачку макарон и тёртый сыр. Не сказал ничего — боялся, что слова разрушат этот хрупкий момент. Но внутри меня всё кричало от радости. Она сказала. Она ответила. Она выбрала. Не просто кивнула или покачала головой — назвала то, что хочет. Макароны с сыром. Самое обычное блюдо, которое я могу приготовить с закрытыми глазами. Но для меня это было подарком.

Мы ели молча. Я украдкой смотрел на неё — она жевала, смотрела в тарелку, и я заметил, что она не отворачивается, не уходит в себя. Она просто ест. Как обычный человек. Как обычная девочка. И это «обычно» было самым необычным чудом.

* * *

Сегодня утром я отвёз её в школу. Она вышла из машины, и я, как всегда, сказал: «Удачи». И вдруг она остановилась, обернулась и сказала: «Папа, спасибо, что перевёл меня в эту школу». Слова выпали быстро, словно она боялась, что не успеет. И она ушла, не дожидаясь ответа.

Я смотрел ей вслед и чувствовал, как защипало в глазах. Я не плакал с детства — меня отучили от этого ремнём и казармой. Но сейчас я был близок к тому, чтобы разреветься, как ребёнок. Она сказала «спасибо». Она назвала меня «папа».