Книга Измена. И глупо, и поздно, страница 7 – Дора Шабанн

В. И. Ульянов (Ленин)

«Маевка революционного пролетариата» 1913 г.

Трудно не догадаться, на кого свалилась вся организационно-бумажная волокита, связанная со смертью папы.

— Галя, вы и так уже все там знаете. Вам с Колей будет проще и быстрее, — вздыхала, заливаясь слезами, мама.

— Конечно — конечно, не волнуйся… Мы все сделаем.

А что ещё могла сказать глубоко беременная почтительная дочь рыдающей матери?

Мне оставалось только выдохнуть, прожевать очередную таблетку валерьянки и вместе с мужем поехать по давно и печально известным инстанциям за свидетельством о смерти, в бюро ритуальных услуг, на кладбище и в церковь, мама же сказала:

— Чтобы все по правильному сделать. Как положено. Достойно.

Да, пока мы суетились с организацией похорон, плюс ещё зацепили разбирательства о пожаре в автосервисе, окончившиеся оплатой скромной страховой премии владельцу, которым оформлен был Сергей Михайлович, матушка вдохновенно страдала.

Причём настолько вдохновенно, что баба Поля, посидев с ней три дня, махнула рукой и уехала домой, а мне по телефону выдала неожиданное:

— Вечно мать твоя из крайности в крайность… только Миша помер, мгновенно забыла, что он пил похлеще отца и теперь голосит, страдалица, на кого он ее покинул… Ну и вечное у нее награждение непричастных тоже опять началось.

В первый момент я не поняла, о чем она, но длилось это ровно до тех пор, пока на следующий, после поминок, день не явилась отдать маме все оформленные документы.

В доме пахло корвалолом и валерьянкой, а ещё неожиданно церковным воском и ладаном. Было странновато, ведь мы никогда не были сильно набожными или религиозными.

Мама полулежала в кресле с компрессом на лбу. Шторы в комнате оказались задёрнуты, перед портретом папы в траурной рамке на столе горела свеча, а вокруг кресла матушки были разбросаны использованные бумажные салфетки.

Мама то плакала, то причитала, а рядом на диване с ярко выраженным страданием на лицах сидели Жанночка и Серёжа.

Очень хотелось спросить, по какому поводу сборище, но просто не нашлось сил. На этот раз беременность давалась сложнее, чем в юности, спать и плакать хотелось постоянно, да еще и низкий гемоглобин портил картину.

Ну и в целом похороны — не самое жизнеутверждающее мероприятие, а когда они шли у тебя чередой, то вера в светлое будущее начинала таять.

Нужно отметить, что родственники всегда умудрялись внезапно что-нибудь такое запоминающее мне сказать вроде бы и вежливое, но не слишком приятное.

Когда я отдала документы и начала прощаться, мать вытерла слёзы и скупо заметила:

— И в кого ты у нас такая выросла, Галка? Сухарь сухарем. Вот Жанночка с Серёжей — они все понимают. Так поддерживают меня, а тебе хоть свадьба, хоть похороны — всё равно. И всегда ты всем недовольна.

Я так обалдела, что, честно, не нашлась с ответом и просто молча ушла.

И на сорок дней, вместо того чтобы устраивать огромное семейное сборище, выключила телефон, съездила с утра к отцу на могилу, поплакала, а потом вздохнула:

— Утешает то, что теперь он в лучшем из миров. А у нас жизнь продолжается. И нужно её как-то жить, при этом не спеша к нему навстречу.

После моего демарша, матушка обижалась на меня почти год, и за это время успела переехать в Иссык, поближе к Серёже, оставив мне бабу Полю.