Книга Двойной подход для Пышки, страница 61 – Tommy Glub

Пакет с продуктами опрокинулся рядом. Вижу краем глаза, как из него выкатился лимон — яркий, глянцевый, абсурдно жизнерадостный в этой картине отчаяния. Мороженое, наверное, уже превратилось в молочную лужу. Но мне все равно.

Сейчас мне просто нужно пережить эту минуту. Вдох-выдох. Потом следующую. И еще одну. И еще...

А завтра... завтра я снова буду сильной. Надену свою лучшую рубашку, накрашу губы красной помадой, улыбнусь отражению в зеркале. Выйду из квартиры с высоко поднятой головой.

Но сегодня... сегодня я позволю себе быть слабой. Позволю себе плакать о том, что никогда не было моим. Позволю себе эту боль.

Потому что завтра начнется новый день. И мне придется учиться жить в мире, где прошлое живет в соседней квартире.

Сейчас мне просто нужно пережить эту минуту. Потом следующую. И еще одну.

А завтра... завтра я снова буду сильной.

Я существую где-то между полом и стеной в прихожей, словно расплавленный воск, стекший со свечи. Щека прижата к прохладной поверхности так плотно, что на коже остается влажный отпечаток — липкий след слез и потекшей туши. Обои под пальцами шершавые, с мелким геометрическим рельефом, который впивается в кожу тысячами крошечных иголок. Это единственное, что напоминает — я все еще здесь, все еще чувствую, все еще существую.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки — так сильно, что ногти врезаются в ладони, оставляя алые полумесяцы. Боль острая, реальная, она отвлекает от той другой боли — глубокой, вязкой, что разливается по груди черной смолой. Собственное дыхание звучит чужим — прерывистое, рваное, словно я только что вынырнула из-под воды после долгого погружения. Воздух царапает пересохшее горло наждачной бумагой, легкие горят, будто наполнены битым стеклом.

Колени поджаты к груди так отчаянно, что ребра ноют от напряжения, позвоночник выгнут неестественной дугой. Спина затекла, превратилась в один сплошной узел боли, но я не могу пошевелиться, не могу разжать это кольцо, в которое свернулась, пытаясь защититься от мира. И только слезы — они текут своей жизнью, неподвластные воле. Горячие ручейки прокладывают дорожки по щекам, собираются на подбородке, капают на выцветшие джинсы, оставляя темные пятна — как дождь на асфальте.

— Аня? — голос Леры прорывается сквозь ватную толщу, в которую я погружена. Приглушенный, искаженный, будто доносится из другого измерения. Я слышу звук, но смысл доходит с опозданием, как эхо в горах. В ушах звенит — высокая, тонкая нота, как после взрыва. — Ань, боже мой, что случилось?! Что с тобой?

Ее присутствие заполняет прихожую — я чувствую движение воздуха, тепло ее тела, запах духов с нотками жасмина. Она опускается на колени рядом — слышу, как шуршит ткань ее юбки по кафелю, как звякают браслеты на запястье. Теплые ладони осторожно, почти невесомо касаются моего лица — она берет его в свои руки так бережно, словно держит хрустальную вазу, которая может разбиться от неосторожного движения.

Ее пальцы пахнут ванильным кремом для рук — сладко, уютно, как дом. Сквозь пелену слез я вижу ее глаза — обычно искрящиеся весельем карие с золотистыми крапинками, сейчас потемневшие до цвета горького шоколада от тревоги. Брови сдвинуты к переносице, на лбу пролегла глубокая морщинка беспокойства, губы дрожат.