Книга Двойной подход для Пышки, страница 64 – Tommy Glub

Какой он теперь? Изменился ли за этот год? Целует ли он ее так же — медленно, с придыханием, будто растягивает удовольствие? Обнимает ли сзади по утрам, утыкаясь носом в шею? Накручивает ли ее светлые волосы на палец, как делал с моими темными? Смотрит ли в глаза во время... Или для него я была просто эпизодом, мимолетным увлечением, о котором он забыл, как только за мной закрылась дверь?

Может, я все придумала? Может, не было той нежности в его прикосновениях, той жажды в поцелуях? Может, он всегда был таким — холодным, расчетливым, способным вычеркнуть человека из жизни, как ненужную строчку в ежедневнике?

Но если так... почему мне показалось, что его челюсть дрогнула при встрече? Что пальцы сжались в кулак? Что в глазах мелькнуло узнавание, а за ним — что-то похожее на боль? Или я опять выдаю желаемое за действительное?

Я ворочаюсь до рассвета. Простыни сбиваются в ком у ног, подушка падает на пол с глухим стуком. Считаю трещины на потолке — раз, два, три, двадцать семь... Слушаю, как тикают настенные часы — монотонно, безжалостно отсчитывая секунды бессонницы. Где-то за стеной плачет младенец — тонко, жалобно. Потом затихает — мать, наверное, покормила. Город за окном постепенно просыпается — сначала редкие машины, потом все больше, пока шум не сливается в привычный утренний гул.

Но сон так и не приходит.

* * *

Утром я еду на работу как зомби. Веки словно наждачной бумагой натерли изнутри, в голове густой туман, мысли вязкие, как патока. На щеках — отчетливые следы бессонной ночи, кожа серая, безжизненная, похожая на пергамент. Под глазами — фиолетово-черные круги, которые не скрыл даже самый плотный консилер. Я потратила полтюбика, пытаясь замаскировать следы слез, но это как пластырем заклеивать пулевое ранение.

Волосы собраны кое-как в низкий хвост — не было сил на укладку. Выбившиеся пряди торчат во все стороны, делая меня похожей на растрепанного воробья. Помада забыта на туалетном столике, губы потрескались, на них только прозрачный бальзам. В голове — белый шум, как от ненастроенного радио, мысли проскальзывают, не задерживаясь.

В лифте офисного здания я утыкаюсь в экран телефона, механически листая ленту инстаграма. Картинки мелькают — чьи-то завтраки, улыбки, закаты — но не оставляют следа в сознании. Я избегаю смотреть в зеркальные двери, боюсь увидеть свое отражение — жалкое, разбитое, со следами вчерашнего крушения на лице.

Кабина плавно останавливается на двадцатом этаже. Двери открываются с мелодичным звоном. Я делаю шаг вперед, не глядя, уткнувшись в телефон, и врезаюсь во что-то твердое. Нет, в кого-то.

Грудь мужская, широкая, горячая даже через ткань рубашки. Аромат дорогого парфюма окутывает — древесные ноты, бергамот, что-то пряное. Я медленно поднимаю глаза, уже зная, кого увижу.

Владислав.

Темно-синий костюм сидит безупречно, подчеркивая широкие плечи. Галстук ослаблен, верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута, открывая загорелую кожу шеи. Волосы чуть взъерошены, будто он только что провел по ним рукой.

— Доброе утро, Анна, — его голос обволакивает бархатом. Но я замечаю, как меняется выражение его лица, когда он видит меня. Темные глаза внимательно изучают мое лицо — от покрасневших век до бледных губ. Брови чуть сдвигаются к переносице. — Вы сегодня... — он делает паузу, подбирая слова, — выглядите уставшей. И у вас синяки под глазами. Темные довольно.