Книга Двойной подход для Пышки, страница 62 – Tommy Glub

И только в отражении ее взгляда я вдруг вижу себя — растрепанную, с потекшей тушью, оставившей черные реки на щеках, с размазанной помадой, превратившей губы в кровавое пятно. Волосы спутались, прилипли к мокрому лицу. Глаза стеклянные, пустые, как у сломанной куклы. Я выгляжу как существо, у которого вырвали душу и оставили только оболочку — пустую, никому не нужную скорлупу.

— Ань, солнце, ты меня пугаешь... — ее голос срывается, дрожит как осенний лист на ветру. — Скажи хоть слово, пожалуйста... Что произошло?

Она притягивает меня к себе, и я проваливаюсь в ее объятия, как в теплую ванну после долгого дня. Чувствую биение ее сердца через тонкую ткань шелковой блузки — быстрое, встревоженное. Впервые за этот бесконечный день я не сопротивляюсь, не пытаюсь держать лицо. Просто прячусь у нее на груди, как маленький ребенок прячется от грозы, вдыхая знакомый запах — цветочные духи смешиваются с ароматом ее шампуня, создавая коктейль безопасности. Кашемировый свитер мягкий, как облако, и я утыкаюсь в него лицом, оставляя мокрые следы — слезы, тушь, помада, все смешивается в одно пятно отчаяния.

— Он... — голос срывается на всхлип, предательский, жалкий. Горло сжимается спазмом, словно невидимая рука душит изнутри. Я судорожно хватаю ее свитер, комкая нежную ткань в кулаках, держусь за нее как за спасательный круг в штормовом море. — Он живет здесь, Лер... В нашем доме... со своей женой. Они переехали. Они будут жить здесь.

Время останавливается. Я физически чувствую, как каждый мускул в теле Леры напрягается, превращается в камень. Ее дыхание замирает — одна секунда, две, три. Потом она медленно, осторожно отстраняется, держа меня за плечи, и смотрит прямо в глаза. Зрачки расширены до предела, превратив радужку в тонкий ореол, губы приоткрыты в немом вопросе.

— Кто? — одно слово, но в нем столько оттенков — недоверие, страх, злость.

— Амир.

Имя падает между нами как камень в тихий пруд, расходится кругами по тишине. Словно кто-то выключил звук во всей вселенной — нет шума улицы за окном, нет гудения холодильника, нет тиканья часов. Абсолютный вакуум.

Лера медленно выдыхает — я слышу свист воздуха между стиснутыми зубами — и опускается рядом со мной. Садится тяжело, словно ноги больше не держат, прислоняется спиной к стене. Утыкается лбом в согнутые колени, каштановые волосы водопадом падают вперед, скрывая лицо. Но ее ладонь находит мою и сжимает — крепко, до побелевших костяшек, до боли.

— Ты уверена? — голос глухой, приглушенный коленями.

Я киваю. Движение дается с трудом — шейные мышцы окаменели, превратились в натянутые струны.

— Я видела их. Вместе. Внизу, у подъезда. Она... — голос ломается, — она красивая, Лер. Высокая, стильная, идеальная такая... Блондинка в дорогом пальто. А он... — слезы снова накатывают, горячие, соленые, — он назвал меня Настей. При ней. Хотя прекрасно знает мое имя. Смотрел на меня и называл чужим именем.

— Настя? — Лера резко поднимает голову, в глазах недоумение смешивается с гневом. Тушь немного размазалась под нижними веками — она тоже плакала, пока я не видела. — Он назвал тебя Настей? Зачем?

Я снова киваю, и горло сжимается еще туже, грозя совсем перекрыть дыхание. Только сейчас, проговорив это вслух, я понимаю глубину удара. Он ранил не словом, а его отсутствием. Тем, как легко стер меня из своей истории. Вычеркнул. Сделал невидимой, несуществующей. Превратил в «бывшую ученицу», в сноску, в никого.