Книга Золушка XXL для отца-одиночки, страница 47 – Ксения Маршал

— Смотри, — хрипло приказывает Демид, не отрываясь от моей шеи, продолжая свое бесстыжее занятие.

Широко распахиваю глаза и против воли фокусируюсь на отражении. Там, в окне, женщина томно откинула голову на мужское плечо. А он, красиво склонившись, откровенно и дерзко ласкает ее. Властно удерживает возле себя, не позволяя даже дернуться. На лице женщины ошеломление, смешанное с беспомощным удовольствием. На лице мужчины — бессовестное темное удовлетворение.

От вида откровенной картинки у меня в животе горячо становится. Я такая безвольная, словно больше не принадлежу себе. Только и могу тяжело дышать, да держаться взглядом за живое отражение, будто это мой единственный якорь. Или хлипкий спасательный круг для глупышки, угодившей в шторм.

— Что… что вы делаете? — слабо и немного жалобно на выдохе.

— Штрафую тебя, Пчелка, — мурлычет низко Хрусталев, и мои веки сами собой захлопываются.

Всхлипываю, когда он задевает какую-то особо чувствительную точку за ухом. Я и не знала, что таковые у меня есть. Считала себя обычной, не очень чувственной и скорее равнодушной к плотскому. Оказывается, просто Червяков ничего не умел. Или не давал себе труд как следует постараться. Или, что вернее всего, ему просто было плевать на меня. Все наши нелепые отношения существовали лишь для одной цели: поиметь за мой счет денег.

— М-м-м, такая сладкая… — тянет довольно Демид. — Пчелка, будь плохой девочкой. Сделай так, чтобы мне пришлось как можно чаще тебя штрафовать.

— А вы так всех своих работников наказываете? И тетю Тоню за плохую уборку? — вылетает из моего рта возмущенное.

Короткая пауза, и Хрусталев взрывается смехом. В его могучей грудной клетке вибрирует, и я легко чувствую эти волны, так как все еще тесно прижата к Демиду. Чувственная атмосфера безвозвратно разбивается. Но что удивительно: осколки не ранят, вместо этого они причудливо расцвечивают все вокруг.

— Ну что ты за женщина невозможная, а? Такой момент испортила, — смеется Хрусталев. — Беги, Настя, — мягко подталкивает меня к выходу. — Но знай: то, что Хрусталевы уже считают своим, они не отпускают. Близнецы тебе признались, я — тоже.

Сбегаю к себе в полном раздрае и, как большинство мудрых женщин, решаю подумать обо всем завтра. Забываюсь беспокойным сном. Мне то жарко, то холодно, то неудобно, то хочется вскочить и куда-то бежать. Ужас, в общем!

Утром просыпаюсь, как ни странно, поздно. Никто меня не будит, никто не скачет по кровати и не рассказывает миллион маленьких историй. Озадаченно смотрю на часы: одиннадцать. Что это с близнецами? Не могут же они так долго спать…

И тут вдруг воспоминания о ночных событиях обрушиваются на меня с силой цунами. Я, Хрусталев, отражение в окне…

— Мне это приснилось! — бормочу убежденно.

Ну потому что все это настолько невообразимо, что попросту нереально. Откровенную дыру в логике — ведь и сны такие вовсе не в моем стиле — я предпочитаю не замечать. Однако, долго обманываться не получается. Невероятное становится очевидным, стоит мне только спуститься вниз.

Всех троих Хрусталевых я нахожу на кухне. Сперва удивляюсь, что путь до нее буквально выложен цветами, а потом перестаю реагировать на подобные мелочи. Весь огромный дом Демида сегодня напоминает оранжерею. Каждое помещение утопает в цветах, больших и маленьких, пышных и изящных, ярких и нежно-приглушенных. Аромат стоит такой, что хочется вдыхать полной грудью.