Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 39 – Екатерина Мордвинцева

— Что случилось? — спросила она.

— У тебя было заражение от царапин. Температура под сорок. Ты бредила. — Я сел на край кровати, держа дистанцию — не хотел пугать ее. — Я лечил тебя всю ночь.

— Лечил? — Она провела рукой по лицу, коснулась бинта на щеке. — Чем?

— Хмелем. И ромашкой. Припарки, отвары. Меня бабка научила.

Она посмотрела на меня. В ее взгляде было что-то новое — не только страх, не только ненависть. Удивление. Непонимание. И, кажется, первый проблеск того, что я не просто монстр.

— Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделал? Я сбежала от тебя. Я тебя предала. Ты должен был меня наказать. А ты лечил?

— Ты не предала, — ответил я. — Ты не была моей, чтобы предавать. Ты просто хотела свободы. Я не могу наказывать за желание свободы.

— Можешь, — возразила она. — Ты — Илья Архипов. Ты можешь все.

— Не все, — сказал я. — Я не могу заставить себя ненавидеть тебя.

Она замолчала. Смотрела на меня — долго, пристально, как будто видела впервые. Я выдержал взгляд. Я не отводил глаз.

— Ты странный, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Ты должен был меня ударить. Или запереть в подвале. Или угрожать. А ты сделал припарку из хмеля. Это… это нелогично.

— Я не всегда логичен, — ответил я. — Особенно когда дело касается тебя.

Она опустила глаза, посмотрела на свои руки — забинтованные, исцарапанные, но чистые.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не дал мне умереть.

Я кивнул.

— Я хочу, чтобы ты жила, Полина. Жила и была рядом. Не потому что я держу тебя силой. А потому что ты сама выберешь остаться.

— Ты думаешь, я выберу?

— Не знаю. — Я встал, взял чашку с хмельным чаем — свежезаваренным — протянул ей. — Но я буду ждать. Пей, это от температуры.

Она взяла чашку. Пальцы ее дрожали — но не от страха. От слабости. Я накрыл ее ладони своими — горячими, жесткими, мозолистыми. Она не отдернула руку.

— Хмель, — сказала она, вдыхая аромат. — Снова хмель.

— Он лечит, — ответил я. — И связывает. Пей.

Она пила. Маленькими глотками, как пьют лекарство — терпкое, горькое, но нужное. Я смотрел, как двигается ее горло, как сглатывает, как облизывает губы, оставляя на них капли чая.

И в этот момент я понял: я не сломаю ее.

Я не смогу.

Потому что, ломая ее, я сломаю и то, что появилось во мне. То теплое, живое, что проросло через лед, как хмель прорывает асфальт.

Я не буду ее ломать.

Я буду ждать.

И, может быть, однажды она скажет, что осталась не потому, что я держу, а потому, что сама захотела.

А если нет — что ж. Я умею ждать.

Я умею ждать годами.

Она допила чай, поставила чашку на прикроватную тумбочку.

— Можно мне в ванную? — спросила она.

— Да. — Я помог ей встать. Она шаталась, но держалась на ногах. Я довел ее до двери ванной, открыл. — Полотенца в шкафу. Если что — зови.

Она кивнула и закрыла дверь.

Я ждал снаружи, прислушиваясь к звукам — шум воды, шорох полотенец, ее тихое дыхание. И думал о том, что эта женщина, которую я привел сюда как трофей, стала для меня чем-то большим.

Она стала моей хмельной зависимостью.

Без нее я не мог. Как без воздуха. Как без крови.

И я боялся, что однажды она уйдет — и я умру. Не физически — душевно. И что эта смерть будет хуже любой другой.

Она вышла. Чистая, с влажными волосами, в моей футболке — я дал ей свою, потому что ее одежда была в крови. Футболка была огромной на ней, сползала с плеча, открывая ключицу.