Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

— Тебе нужно поесть, — сказал я.

— Я не голодна.

— Поешь, — повторил я. — Иначе не поправишься.

Она согласно кивнула — не стала спорить. Это было новое. Вчера она бы закатила глаза и сказала что-нибудь дерзкое. Сегодня она была другой. Ослабленной, но не сломленной.

Тише.

Уязвимее.

Я отвел ее на кухню, усадил за стол. Поставил перед ней тарелку с бульоном — куриным, с лапшой, который сварил, пока она спала. Я не умел готовить, но Палыч научил меня варить бульон. Он говорил, что мужчина должен уметь хотя бы это.

Она ела медленно, маленькими ложками, и я смотрел на нее. Просто смотрел. И впервые в жизни не хотел ничего взамен.

— Илья, — сказала она, поднимая глаза.

— Да?

— Что будет дальше?

Я помолчал.

— Ты останешься здесь. Пока не поправишься.

— А потом?

— А потом я отвезу тебя к отцу. И мы продолжим разговор о свадьбе.

— Я не выйду за тебя, — сказала она. Без вызова. Просто констатировала факт.

— Выйдешь, — ответил я. — Не сейчас. Но выйдешь.

— Ты в этом уверен?

— Да. Потому что я никогда не отступаю. И потому что… — я запнулся, подбирая слова. — Потому что я понял сегодня ночью, что готов ждать. Даже если ты будешь ненавидеть меня год, два, пять. Я буду рядом. И однажды ты увидишь во мне не монстра.

— А кого?

— Мужчину, который — впервые в жизни — готов сделать кого-то счастливым.

Она молчала.

Я смотрел на нее, на хмельные отблески в ее волосах, на бинты на щеке, на усталые глаза. И знал: это только начало.

Хмель уже связал нас. Остальное — дело времени.

Сознание возвращалось медленно, как рассвет над болотом — сначала серое, потом мутно-желтое, и только потом — резкое, болезненно яркое.

Я лежала на спине, укрытая мягким одеялом, и смотрела в потолок. Потолок был высоким, белым, с лепниной по краям — не мой. Где я? Дом отца? Нет, там потолки другие.

Повернула голову. Большая кровать, кожаное изголовье, темное дерево прикроватных тумб, тяжелые шторы на окнах, сквозь которые пробивался тусклый утренний свет. Комната пахла мужским одеколоном, деревом и... хмелем. Свежим, терпким, как в саду у отца, но другим — более чистым, что ли.

И потом — запах мужчины.

Не просто одеколон. Запах тела, кожи, волос — запах, который я вдыхала прошлой ночью, когда меня несли на руках. Ильи.

Я резко села.

Одеяло сползло, и я увидела, что на мне — мужская рубашка. Белая, хлопковая, с длинными рукавами, огромная на мне — сползает с плеча, болтается на бедрах. Моей одежды нигде не было видно. Ни джинсов, ни футболки, ни...

— Что за черт, — прошептала я.

Поднесла руку к лицу. Бинты. Мои руки были забинтованы — на предплечьях, на ладонях, на пальцах. Я потрогала щеку — тоже бинт. И на шее. И на лодыжках.

Воспоминания хлынули потоком.

Побег. Забор. Хмель, царапающий кожу. Кровь. Собаки? Нет, не собаки — люди Ильи. Палыч. Темный внедорожник. Его руки, подхватившие меня, когда я упала. Его голос: «Беги еще. Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории».

А потом — темнота. Жар. Бред. Его голос сквозь туман: «Терпи, терпи, это поможет». И прикосновения — осторожные, почти нежные, которые я принимала за бредовое наваждение.

Значит, не наваждение.

Он лечил меня.

Всю ночь.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась собрать мысли в кучу. Тело болело — каждая царапина напоминала о себе тупой пульсирующей болью, мышцы ныли от бега и падений, голова кружилась от слабости.