Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 7 – Екатерина Мордвинцева

Я перелез через забор в том месте, где камера слепо смотрела в землю — Палыч скинул схему за три минуты до моего выезда. Там был слепой сектор, созданный старым деревом и неправильно установленным кронштейном. Я изучил эту схему, пока ехал, запомнил каждый угол, каждый метр. Я всегда готовился, как сапер. Потому что саперы ошибаются один раз. Я — тоже.

Упал на газон, мокрый от росы, мягко перекатился и замер. Слушал. Где-то вдалеке лаяла собака — через три дома, не здесь. В доме Верещагина горел свет только на втором этаже — в одном окне. Окно было приоткрыто — на сантиметр, но я заметил щель. Занавеска колыхалась от сквозняка.

Гостевая спальня? Кабинет? Или комната, где сейчас спит рыжая девушка с глазами, которые смотрят в упор?

Стоп.

Я не должен думать о ней. Я здесь, чтобы раздавить Сергея Верещагина, как хмельную шишку в пальцах — до хруста, до маслянистого сока на ладони. Выдавить из него признание, а потом решить — убить или просто оставить без бизнеса, без денег, без всего. Я предпочитал убивать. Чище. Быстрее. Меньше риска, что труп заговорит.

Но внутри дома я оказался не через парадную дверь. Слишком шумно. Слишком предсказуемо. Я зашел через окно цокольного этажа — сначала снял решетку (она держалась на честном слове и двух шурупах, которые я выкрутил ножом), потом протиснулся внутрь, царапая спину о кирпичный проем. Кладовка. Пахло мышами, плесенью и старым хмелем — видимо, здесь сушили какие-то запасы для домашней пивоварни. На полках стояли банки с шишками, пучки сухих стеблей свисали с потолка, касаясь моего затылка, когда я выпрямился.

Хмель был везде. Он проник в этот дом, как вирус, как одержимость. Как я.

Я вытер руки о джинсы — ладони вспотели, чего со мной давно не было — и пошел наверх. Бесшумно. Как призрак, который забыл, что он мертв, и теперь бродит среди живых, пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать тепло чужой кожи.

Первый этаж — темно, тихо, только холодильник гудит на кухне. Я прошел через гостиную, мимо дивана с разбросанными подушками, мимо журнального столика, на котором стояла чашка с недопитым чаем. Остановился. Чай был травяной, с мятой и ромашкой, но я уловил еще один запах — хмель. Свежий, не сушеный, почти живой. Значит, она пила хмельной чай перед сном.

В гостиной на кресле висела женская одежда — легкое пальто песочного цвета, шарф вязаный, сапоги на низком ходу. Ее. Пахло не духами, а чем-то простым — мылом, яблоками, ветром с моря. Я нагнулся, вдохнул этот запах, и у меня закружилась голова. Не от дыма. От нее. От того, что ее не было рядом, но она уже заполнила собой весь дом, каждую молекулу воздуха, каждый сантиметр пространства.

Я выпрямился, прижал пальцы к виску. Голова шла кругом. Это было похоже на то, как будто я выпил литр хмельной настойки на пустой желудок. Я слышал ее дыхание — или мне только казалось? Я чувствовал ее присутствие — она была где-то здесь, наверху, за тонким слоем бетона и дерева.

На второй этаж вела лестница с ковровой дорожкой бежевого цвета. Я ступал так, что половицы не скрипели — я знал технику бесшумного шага с пятнадцати лет, когда учился ходить по скрипучим полам старых хрущевок, чтобы не разбудить жертву раньше времени. Три комнаты. Спальня Верещагина — дверь приоткрыта, оттуда доносится храп, тяжелый, сиплый, как у старого пса, который видел слишком много драк. Ванная — дверь закрыта, под ней темно. И та самая комната со светом — дверь закрыта неплотно, из-под щели льется слабый желтоватый свет.