Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 77 – Екатерина Мордвинцева

— Я здесь, — сказала я.

— Вижу.

Он провел рукой по моей щеке, по шраму от хмеля — тонкой белой полоске.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

— А ты меня?

Я помолчала. Потому что врать не хотелось, а правда была слишком сложной.

— Я учусь, — сказала я. — Каждое утро, просыпаясь рядом с тобой, я учусь тебя любить. Каждый вечер, засыпая в твоих объятиях, я учусь не бояться. Это трудно. Но я стараюсь.

— Этого достаточно, — сказал он.

— Я тоже так думаю, — ответила я.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я видела всего несколько раз. Человеческой, теплой, почти беззащитной.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал он. — Вернусь вечером.

— Я сварю чай, — сказала я. — Хмельной. Без снотворного.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал меня и ушел.

Я осталась одна.

Села на кухне, сварила чай, налила себе чашку. Горько. Терпко. Как он.

И подумала о Максе.

Он ждал на границе. Я должна была позвонить, сказать, что не приеду. Но я не звонила. Не могла. Боялась, что услышу его голос — и передумаю. Или не передумаю, но сделаю больно.

Я написала сообщение.

«Макс. Прости. Я остаюсь. Живи свою жизнь. Не жди меня. П.»

Отправила. Выключила телефон.

Слезы текли по щекам. Не от жалости — от прощания. С прошлой жизнью, которая больше не вернется.

Я выбрала.

Хмель.

Вечером он вернулся, как обещал.

Я встретила его в своей комнате — не в его футболке, а в своем платье. С простыми волосами, без макияжа. С чашкой хмельного чая в руках.

— Ты не ушла, — сказал он.

— Я же обещала, — ответила я.

Он подошел, взял чашку, отпил. Поморщился — горечь.

— Привыкай, — сказала я. — Это мой сорт. Дикий. Но ты говорил, что одомашнишь меня.

— Передумал, — сказал он.

— Почему?

— Потому что дикий хмель лучше. Он живой. Настоящий. Домашний слишком сладкий.

— Ты сладкоежка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я любитель горечи. Как ты.

Он поставил чашку, обнял меня, прижал к себе.

— Полина, — сказал он.

— Да?

— Спасибо, что осталась.

— Спасибо, что дал мне выбор, — ответила я. — Даже если он был иллюзией.

— Он не был иллюзией, — сказал он. — Ты могла уйти. Билеты были настоящими. Охраны не было. Я проверил.

— Зачем?

— Чтобы знать: ты здесь не из страха. А по своей воле.

— Я здесь из хмеля, — сказала я. — Это сильнее страха.

Он поцеловал меня. Нежно. Как в тот раз, в машине. Как в первый раз.

Я ответила.

За окном шумел хмель — тот, что в саду у отца, тот, что царапал мне кожу, тот, что стал нашим домом.

Мы больше не убегали.

Мы пришли домой.

Перед сном я спросила:

— А что будет, если я когда-нибудь все-таки уйду?

Он помолчал. Потом ответил:

— Я не буду тебя искать.

— Почему?

— Потому что если ты уйдешь по своей воле, значит, я перестал быть твоим хмелем. А без этого я тебе не нужен.

— Ты всегда будешь моим хмелем, — сказала я. — Даже если уйду. Это не лечится.

— Тогда не уходи, — сказал он.

— Не уйду, — ответила я.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука обвила мою талию. Как его дыхание смешивается с моим. Как хмель вьется между нами — невидимый, но ощутимый, как нить, которая связала нас навсегда.

Я больше не была пленницей.

Я была его хмелем.

А он — моим.

И это было самое страшное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни.

Верещагин вернулся через две недели.

Я думал, он уехал навсегда. В Питер, в Тверь, куда угодно — лишь бы подальше от меня. Я дал ему шанс. Я отпустил его, когда Полина встала между нами с пистолетом. Я сдержал слово, данное ей.