Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 79 – Екатерина Мордвинцева

Я стоял в двух метрах, смотрел на кровь, на ее слезы, на тело человека, который хотел меня убить. И чувствовал… что? Не облегчение. Не радость. Пустоту. И страх.

Она возненавидит меня.

Она уйдет.

Я потеряю ее.

— Полина, — сказал я, подходя.

— Не подходи! — закричала она. — Не трогай меня! Ты убил его!

— Я не стрелял, — сказал я.

— Твои люди стреляли! Ты приказал!

— Я приказал защищать меня, — сказал я. — Он хотел убить меня, Полина. Ты видела.

— Он мой отец! — закричала она. — Он мой отец, а ты…

Она замолчала. Потому что не знала, кто я для нее. Муж? Палач? Хмель?

Она закрыла лицо отца своей курткой — той, что была на ней. Накрыла его голову, чтобы не видеть рану. Потом встала, шатаясь. Лицо ее было белым, мокрым от слез, в крови.

— Полина, — сказал я. — Прости.

— Не смей, — сказала она. — Не смей извиняться. Ты не жалеешь.

— Жалею, — сказал я. — О том, что так вышло. О том, что ты видела это. О том, что я не смог уберечь тебя от его смерти.

— Ты не мог уберечь, — сказала она. — Он сам выбрал. Сам пришел с пистолетом. Сам стрелял.

Она посмотрела мне в глаза — красные, опухшие, но в них не было ненависти. Была боль. И принятие. И что-то еще, чему я боялся дать имя.

— Ты не стрелял, — сказала она. — Я видела. Ты прикрыл меня собой. Ты не стрелял.

— Нет, — сказал я. — Не стрелял.

— А он хотел убить тебя, — сказала она. — Он хотел убить человека, который… который…

Она не договорила.

Я подошел, обнял ее. Она не отстранилась. Уткнулась лицом мне в грудь и заплакала — громко, навзрыд, как ребенок.

Я держал ее, гладил по голове, не говорил ни слова. Что я мог сказать? Что все будет хорошо? Это была ложь. Что он заслужил? Это была правда, но не та, которую она хотела слышать.

— Илья, — прошептала она сквозь слезы.

— Да.

— Я не хотела, чтобы он умирал.

— Я знаю.

— Но я не хотела, чтобы умирал ты.

— Я знаю.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

— Что мы будем делать?

— Похороним его, — сказал я. — Достойно. Как отца моей жены.

— Он ненавидел тебя.

— Это не важно, — сказал я. — Ты любила его. Этого достаточно.

Она кивнула. Вытерла слезы рукавом — платье было в крови, лицо в крови, руки в крови.

— Я хочу, чтобы похороны были на рассвете, — сказала она. — Он любил рассветы. Любил смотреть на солнце, когда варил пиво.

— Хорошо, — сказал я. — На рассвете.

Она отвернулась, посмотрела на тело отца, накрытое курткой.

— Он любил пиво, — сказала она тихо. — И хмель. И меня. По-своему.

— Я знаю, — сказал я. — Я тоже тебя люблю. По-своему.

Она взяла меня за руку.

— Помоги мне отнести его в дом, — сказала она. — Нельзя, чтобы он лежал на асфальте.

Я поднял тело Верещагина — легкое, старое, уже не страшное. Полина шла рядом, держала его за руку.

Мы похоронили его на рассвете.

Кладбище было старым, заброшенным — там, где хоронили своих мои люди. Я не хотел везти его на городское — слишком много вопросов, слишком много шума. Полина согласилась.

— Он не был верующим, — сказала она. — Не надо священника. Не надо цветов. Просто закопайте.

Палыч и его люди вырыли могилу. Я стоял рядом с Полиной, держал ее за руку. Она была спокойной — слишком спокойной. Я боялся, что внутри нее что-то сломалось.

Гроб был простым — сосновым, без украшений. Верещагин лежал в нем с закрытыми глазами, с заплаткой на лбу, где пуля вошла в голову. Полина поправила воротник его рубашки, поцеловала его в лоб.