Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 61 – Екатерина Мордвинцева

— Потому что там было счастье, — сказала я. — Я рисовала этот проект, когда была беременна.

Он замер.

— Ты была беременна?

— Да. На первом году с Денисом. Я потеряла ребёнка на четвёртом месяце. Он ударил меня. Не специально — толкнул, когда был пьян. Я упала с лестницы.

— И ты осталась с ним после этого?

— Я не знала, что он виноват, — сказала я. — Я думала, что сама споткнулась. Он сказал, что я неуклюжая, что я убила нашего ребёнка. Я верила ему.

— Боже, Ирина…

— Не надо меня жалеть, — сказала я. — Я не жертва. Я выжила.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем я.

— Нет, — сказала я. — Я просто научилась не сдаваться. Иначе умру.

Он взял мою руку — как днём, но теперь медленнее, осторожнее.

— Я не дам тебе умереть, — сказал он. — Никогда.

— Обещаете?

— Я не даю обещаний, — сказал он. — Я даю слово. И слово Ветрова не расходится с делом.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без горечи, без страха.

— Верю, — сказала я. — Почему-то верю.

Он не отпустил мою руку. Мы сидели так — держась за руки, глядя на огонь — и молчали.

Это было больше, чем поцелуй. Это было начало.

* * *

() Я рассказала ему о своей первой работе. О том, как пришла в студию «Дом мечты» стажёркой, как мыла кисти и бегала за кофе. О том, как первый проект — туалетная комната в загородном доме — отвергли три раза, а на четвёртый приняли и сказали: «Неплохо для новичка».

— Я плакала в подсобке от счастья, — сказала я. — Чужая дама будет мыть руки в комнате, которую придумала я. Это было… волшебно.

— А что потом? — спросил он.

— Потом были другие проекты. Гостиные, спальни, кухни. Я любила свою работу. Я была в ней — вся, без остатка.

— А теперь? — он посмотрел на меня. — Ты хочешь вернуться?

— Я хочу рисовать, — сказала я. — Неважно, что. Эскизы, картины, портреты. Я хочу чувствовать краски в руках. Хочу пахнуть терпентином, а не перегаром. Хочу… хочу быть собой.

— Будешь, — сказал он. — Я помогу.

— Вы уже помогаете, — сказала я. — Мольберт, краски, блокнот… вы вернули мне меня.

— Это не я, — сказал он. — Это ты. Ты не сломалась. Ты выжила. Я просто дал тебе инструменты.

— И руку, — сказала я. — Вы дали мне руку, когда я боялась.

Он сжал мои пальцы сильнее.

— Я буду давать тебе руку всегда, — сказал он. — Даже если ты не захочешь.

— Захочу, — сказала я. — Я очень хочу.

Денис пришёл на десятый день.

Я сидела в гостиной, рисовала — очередной портрет Ветрова, теперь маслом, на котором у меня наконец-то начало получаться. Я поймала тот самый свет, который падал на его лицо по вечерам, когда он сидел у камина с бокалом коньяка. Тени ложились правильно, глаза — эти серые, тяжёлые глаза — смотрели со холста с той самой смесью холода и боли, которая сводила меня с ума.

Он был в кабинете, работал. Я слышала, как он иногда говорит по телефону — коротко, жёстко, отрывисто. Его голос проходил сквозь стены, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь, даже когда не хочу. Ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда он произносит что-то особенно резкое — потому что теперь я знала, что за этой резкостью скрывается тот, кто гладил меня по голове всю ночь.

Дом жил своей обычной жизнью — тихой, размеренной, почти домашней. Я начала привыкать к этому ритму: утренний кофе, часы рисования, обед в одиночестве или иногда с ним, вечер у камина. Я начала привыкать к нему.