Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 97 – Екатерина Мордвинцева

— Я люблю тебя, Андрей Ветров, — сказала я. — Даже если ты деспот. Даже если ты ревнуешь к воздуху. Даже если ты никогда не научишься быть мягким.

— Так да? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Тысячу раз да.

Он надел кольцо мне на палец. Оно было маленьким, почти детским — палец моей матери был тоньше. Но оно подошло. Будто ждало меня.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

Он встал с колен, поднялся на крыльцо, взял меня за руки.

— Ты моя, — сказал он.

— Твой, — сказала я.

— Навсегда.

— Навсегда.

Он поцеловал меня — нежно, медленно, как будто боялся сломать. И в этом поцелуе не было ни сделки, ни долга, ни страха.

Была только любовь. Свободная. Взаимная. Настоящая.

* * *

Мы просидели на крыльце до заката.

Он обнимал меня, я положила голову ему на плечо. Душица пахла горечью и счастьем. Лес шумел. Птицы пели.

— Как ты нашёл меня? — спросила я.

— Записка, — сказал он. — «Ищи меня там, где пахнет домом». Я сначала не понял. Думал — гостиница, ресторан, кафе. А потом Лось сказал: «Может быть, дом её бабушки? Она говорила, что там растёт душица».

— Умный Лось, — сказала я.

— Я ему прибавлю зарплату, — усмехнулся Ветров.

— А мне? — спросила я. — Мне прибавишь?

— Тебе я отдам всё, — сказал он. — Дом, деньги, бизнес, жизнь. Всё, что захочешь.

— А если я захочу душицу? — спросила я.

— Посажу целое поле, — сказал он. — Будем сушить, заваривать, пить чай. Всю жизнь.

— А если я захочу рисовать?

— Построю тебе мастерскую. С большими окнами, с северным светом, с видом на сад.

— А если я захочу детей?

Он замер.

— Детей? — переспросил он.

— Да, — сказала я. — Твоих детей. Наших детей.

— Ты хочешь детей от бандита? — спросил он. — От человека, у которого враги, оружие, тюремные сроки?

— Я хочу детей от мужчины, который любит меня, — сказала я. — Который стоял на коленях в пыли. Который искал меня три дня. Который подарил мне кольцо своей матери.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Твоя сумасшедшая, — ответила я.

Он засмеялся — впервые за эти три дня. Громко, искренне, счастливо.

— Хорошо, — сказал он. — Будут дети. И мастерская. И душица. И всё, что ты захочешь.

— И ты, — сказала я. — Главное — ты.

— И ты, — сказал он. — Главное — ты.

* * *

Ночью мы сидели у печки.

Я топила её по-бабушкиному — дровами, щепой, берестой. Ветров сидел на лавке, смотрел на огонь.

— Здесь хорошо, — сказал он. — Спокойно. Как в детстве, которого у меня не было.

— У тебя теперь будет другое детство, — сказала я. — С нашими детьми.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Я не умею быть отцом. Меня никто не учил.

— А я не умею быть матерью, — сказала я. — Моего ребёнка убили, не дав родиться. Но мы научимся. Вместе.

— Вместе, — повторил он. — Хорошее слово.

— Лучшее, — сказала я.

Он взял меня за руку, прижал к губам.

— Я люблю тебя, Ирина Громова, — сказал он. — Теперь уже Ветрова. Скоро.

— Я люблю тебя, Андрей Ветров, — сказала я. — Даже без штампа в паспорте.

— Со штампом будет лучше, — сказал он. — Чтобы никто не сомневался.

— Кто сомневается?

— Я, — сказал он. — Я всегда сомневаюсь. В себе, в тебе, в будущем. Но с тобой сомневаться легче.

— Почему?

— Потому что ты всегда находишь ответ, — сказал он. — Душица. Записка. Дом. Ты знаешь, что мне нужно, даже когда я сам не знаю.