Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 31 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

Легче не стало.

Эля поворачивает голову и смотрит на тумбочку долго, почти враждебно, как будто если смотреть достаточно долго, дерево вдруг не выдержит и расколется пополам. Но тумбочка стоит. Тихо. Упрямо. Почти достойно.

И в этом тоже есть что-то обидное:

даже она умеет быть стабильной,

а их брак — нет.

Эля закрывает глаза.

И память снова начинает раскладывать прошлое на сцены — одну к одной, аккуратно, терпеливо, как будто хочет не просто показать, а доказать: это не случилось внезапно. Это не упало с неба. Это не было одной ошибкой, которую теперь можно вырвать из жизни и сказать: вот из-за этого всё и пошло прахом.

Нет.

Всё было куда страшнее.

Всё происходило медленно.

Когда они только начали обустраиваться, квартира постепенно наполнялась жизнью.

Сначала коробками.

Потом вещами.

Потом запахами.

И эти запахи были не абстрактно домашними — они были именно их.

Кофе по утрам.

Её крем для рук — чуть сладковатый, тонкий, всегда остающийся на наволочках и полотенцах.

Его парфюм — сухой, уверенный, цепляющийся за ворот пиджака, за рукава рубашек, за воздух в прихожей и ещё долго остающийся в квартире после того, как он уходил.

Тогда Эле нравилось это ощущение:

дом пахнет нами.

Не вещами.

Не ремонтом.

Не просто едой.

Нами.

Дом пахнет тем, что мы здесь живём.

Не существуем.

Не ночуем.

Не пересекаемся между делами.

А живём.

Это было важнее, чем шторы, чем стол, чем тот самый шкаф, который они долго собирали, ссорясь из-за инструкции. Потому что запах — вещь почти бессознательная. Он не врёт. Если дом пахнет тобой и тем, кого ты любишь, значит, вы действительно пустили друг друга глубоко.

Эля подолгу раскладывала посуду по полкам.

Переставляла тарелки.

Меняла местами кружки.

Проверяла, как удобнее — чтобы чашки были ближе к чайнику или к раковине. Чтобы ложки лежали отдельно от вилок или вместе. Чтобы прихватки висели справа или слева. Чтобы банка с макаронами стояла на виду, а крупы — вглубине полки.

Максим тогда смеялся и говорил:

— Эль, это всего лишь тарелки.

А она качала головой:

— Нет. Это то, где они будут стоять всегда.

И это «всегда» тогда звучало не страшно.

Тогда оно было тёплым.

Уютным.

Почти светящимся изнутри.

Тогда слово «всегда» не казалось ловушкой. Оно казалось наградой. Обещанием. Формой счастья. Возможностью наконец перестать жить временно.

Он подходил к ней сзади.

Обнимал.

Целовал в шею так легко, будто между ними нет и не может быть никакой тени. И в такие секунды ей казалось, что счастье вообще состоит не из больших событий. Не из предложения. Не из свадьбы. Не из ключей от квартиры. А вот из этого.

Она ставит тарелки на полку.

Он смеётся над её серьёзностью.

Потом обнимает.

И в этой кухне, среди света от вытяжки, запаха жареной картошки и новой сковороды, вдруг возникает чувство:

мы правда семья.

Сейчас эта же кухня кажется ей декорацией к какой-то чужой жизни.

Как будто если войти туда утром, там всё ещё будет стоять её кружка, его тарелка, нож у хлебницы, соль на полке, полотенце на ручке духовки — но вся жизнь из этого пространства уже вынута. Оставлены только предметы.

Она вспоминает, как они ездили выбирать шторы.

Лампы.

Стол.

Кружки.

Какие-то смешные мелочи для ванной.

Коврик у двери.

Рамки.

Контейнеры.

Банку под крупу, которая в итоге оказалась неудобной, но Эля всё равно оставила её, потому что сама выбрала и сама упрямо решила, что она красивая.