Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 32 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

Тогда даже их споры были живыми.

Не болезненными.

Не холодными.

Не теми осторожными переговорами, в которых каждый уже считает, сколько можно сказать, чтобы не вывести другого из себя.

А лёгкими.

Почти игривыми.

— Эти шторы лучше.

— Нет, они слишком тёмные.

— Ну тогда выбирай сама.

— Я и выбираю.

— Вот и выбирай молча.

— Ты невозможный.

— Зато твой.

И потом — смех.

Всегда смех.

Или поцелуй прямо между стеллажами.

Или его ладонь у неё на пояснице, когда они идут вдоль бесконечных рядов товаров для дома, как будто выбирают не мебель, а форму своей будущей жизни.

Сейчас Эля думает о том, как страшно устроена любовь.

Пока она жива, ты не замечаешь, сколько в ней мелочей.

А когда она начинает исчезать, именно мелочи исчезают первыми.

Не кольца.

Не фотографии.

Не слово «муж».

Не общий адрес.

Не договор ипотеки.

Исчезает вот это:

рука на пояснице,

смех из-за ерунды,

спор про шторы, который заканчивается поцелуем, а не раздражённым молчанием,

слово «иди сюда», сказанное не из необходимости, а просто потому, что хочется ближе.

Она открывает глаза.

Потолок серый от ночного света.

Максим всё так же на своей стороне.

Между ними всё так же тумбочка.

И ей вдруг становится физически тесно.

Не в квартире.

В собственной памяти.

Потому что память не просто показывает, как было хорошо.

Память заставляет сопоставлять.

А сопоставление всегда беспощадно.

Тогда, после переезда, у них в речи начинает появляться новое слово.

Потом.

Оно приходит незаметно.

Почти безобидно.

Даже мягко.

— Давай сегодня фильм посмотрим?

— Давай… потом. Я устал.

— Пойдём прогуляемся?

— Не сегодня.

— Может, на выходных куда-нибудь съездим?

— Посмотрим.

Тогда это ещё не звучит как приговор.

Тогда это всё ещё можно оправдать.

Работой.

Усталостью.

Тем, что ипотека.

Ответственность.

Взрослость.

Им же теперь надо думать о будущем, а не только жить сегодняшним вечером.

Эля тогда не видит опасности.

Или не хочет видеть.

Потому что опасность, если назвать её вслух, сразу станет слишком реальной. А пока она не названа, можно ещё делать вид, что это просто период, просто накопленная усталость, просто жизнь стала сложнее.

А Максим и правда не понимает.

Для него всё просто.

Он работает больше — значит, старается для них.

Приходит поздно — но ведь не в баре, не с друзьями, не в чьей-то чужой постели. С работы.

Устаёт — потому что взрослый человек.

В его логике это даже похвально.

Почти добродетельно.

Он делает всё правильно.

Обеспечивает.

Решает.

Тащит.

В чём проблема?

Проблема в том, что любовь не питается правильностью.

Любовь не живёт от того, что у вас оплачены счета и есть еда в холодильнике.

Любовь живёт от внимания.

От вовремя сказанного слова.

От памяти о том, что человек рядом — не функция, не часть интерьера, не надёжный второй взрослый, а тот самый человек, к которому когда-то ты шёл через парк, чтобы в тёплом вечернем воздухе взять лодку и на середине воды сказать ей глазами больше, чем словами.

Эля вдруг вспоминает именно лодку.

Почему-то не кухню общаги.

Не свадьбу.

Не предложение.

А лодку.

Ту тишину посреди воды, где весь мир отошёл от них так далеко, что остались только они двое и ощущение, что сейчас решается что-то важное. Тогда тишина была живой. Наполненной. Тогда в ней было ожидание.