Книга Развод. Испеку себе любовь, страница 74 – Яна Марс

Казалось, поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Мир перевернулся и замер.

Аля первая опомнилась. Она резко оторвалась, отпрянув назад, наткнувшись на стол. Грудь вздымалась, губы горели.

— Что мы делаем? — выдохнула она, больше ужасаясь себе, чем ему. — Артём… мы… мы партнёры. Это… неправильно.

Он отступил на шаг, проводя рукой по волосам. Его обычно уверенное лицо было растерянным.

— Я знаю, — его голос охрип. — Чёрт, Аля, я знаю. Прости. Я не должен был…

— Нет, это я… — она закрыла лицо руками, чувствуя, как жар заливает щёки. Стыд, замешательство и остатки адреналина били в виски. — Это непрофессионально. Глупо. Мы всё испортим.

Он молчал, давая ей пространство. Воздух, секунду назад бывший раскалённым, резко остыл, наполнившись неловкостью.

— Мне… мне надо идти, — проговорила она, глядя в пол. Ей нужно было бежать. Остаться одной. Переварить это. — Утром еще поставка…

— Да, — согласился он, и его тон снова стал деловым, отстранённым, будто между ними ничего не произошло. Но эта искусственность была хуже любой истерики. — Я заеду к десяти, посмотрим на выручку с новой точки. И свяжусь с юристом.

— Хорошо. Спасибо. За всё.

Он лишь кивнул и, не оглядываясь, вышел из цеха. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Аля осталась одна в тишине. Она медленно опустилась на стул, всё ещё чувствуя на губах вкус его поцелуя, а на щеке — прикосновение его пальцев. Прямо перед ней на столе остывал "Утренник".

" Что мы наделали?" — подумала она, и ответа не было. Только запах свежеиспечённого хлеба и тревожное, сладкое предвкушение чего-то нового, страшного и неотвратимого. Битва за дом и дочь внезапно усложнилась ещё на один, совершенно непредвиденный фронт.

Аля шла до маминой квартиры, как по ватной палубе корабля. Ноги не слушались, в висках стучало, а на губах будто до сих пор горел отпечаток его поцелуя. В подъезде она остановилась, прислонившись лбом к прохладной стене, пытаясь отдышаться. "Взрослые люди, — твердила она себе, — деловые партнеры. Безумие".

— Хлеб принесла, — сказала она, переступая порог и протягивая маме тёплый, завёрнутый в полотенце каравай. — Новый рецепт. "Утренник".

Маргарита Вениаминовна взяла хлеб, но взгляд её прилип к дочери.

— Алёна, ты вся раскраснелась. И руки дрожат. Что случилось?

— Устала, мам. Просто устала, — Аля отвернулась, снимая куртку. — Три смены почти без перерыва. Всё нормально.

— Нормально? — мать не отступала. — Дочка, я тебя тридцать лет знаю. Это не усталость.

— Мама, пожалуйста, — голос Али дрогнул, и она тут же взяла себя в руки. — Всё хорошо. Правда. Пойду, душ приму.

Под струями почти холодной воды она закрыла глаза, и сразу же перед ней возникло его лицо — так близко. Пальцы, смахивающие муку с виска. Твёрдые, но нежные губы. Шероховатость его щетины. Она провела ладонью по своему лицу, словно стирая следы, но они въелись глубже кожи. Стыд полыхал где-то на периферии, но его с лихвой перекрывало другое — жгучее, навязчивое желание, чтобы этот миг повторился. Чтобы его руки снова обняли её, чтобы этот поцелуй не заканчивался.

Лёжа в постели, вдавливаясь в подушку, она снова и снова прокручивала тот момент. Представляла, что было бы, если бы она не оттолкнула его. Если бы осталась в его объятиях. Тепло разливалось по телу, щёки горели, и ей было мучительно стыдно — но не за поступок, а за то, что ей так отчаянно, так позорно этого хотелось. Она натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от самой себя, но перед сном её последней мыслью было: " А что, если это не ошибка?"