Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 34 – Екатерина Мордвинцева

Кафе называлось «Уголок» и находилось в соседнем здании, через дорогу от офиса. Я никогда здесь не была — обычно мы обедали в столовой на первом этаже, быстро, не глядя по сторонам, или заказывали доставку. Здесь было уютно: маленькие столики, приглушённый свет, живые цветы в горшках на подоконниках. И почти никого — только пара посетителей в углу и официантка, которая смотрела на нас с лёгким удивлением — видимо, не ожидала гостей в первый рабочий день после праздников.

Мы сели у окна. Я смотрела на улицу, где падал снег, на витрину магазина напротив, на редких прохожих. Кирилл сидел напротив, листая меню, но я видела, что он тоже не смотрит. Просто держит в руках, чтобы чем-то занять пальцы.

— Что будете? — спросила официантка, и мы заказали почти одно и то же: суп, салат, кофе. Только он взял чёрный, а я с молоком.

Когда она ушла, мы некоторое время молчали. Я смотрела в окно, он — на стол. Тишина была не тяжёлой, как в офисе, а какой-то другой — спокойной, почти домашней. Будто мы делали это уже много раз, хотя делали впервые.

— Вы говорили, что ваша жена ушла, — я нарушила тишину первой, потому что не могла больше сидеть и молчать. — Давно?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то — не боль, скорее, спокойную печаль.

— Два года назад. В декабре. — Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Она сказала, что больше не может так жить. Что я всё время на работе, что я не вижу ничего, кроме отчётов и договоров. Что она устала быть одна.

Я слушала и думала о том, сколько раз я сама хотела сказать это кому-то. Не ему — другому человеку, которого не было в моей жизни. Но я не говорила. Просто работала.

— Она была права, — продолжил он. — Я действительно всё время работал. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, делаю всё правильно. А потом пришёл домой, а её вещей уже нет. Только записка на столе: «Прости. Я больше не могу».

Он замолчал, и я не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, а молчание — тяжёлым.

— А сын? — спросила я, вспомнив детскую руку на фотографии, которую он перевернул.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Я видела фото у вас на столе. Оно стояло вверх ногами. Я не разглядела, только край.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность, наверное. За то, что я не стала врать, что заметила.

— Сын остался со мной, — сказал он. — Ему шесть. Он сейчас у моих родителей, в другом городе. Я привёз его туда перед праздниками, чтобы... чтобы не сидеть одному в пустой квартире.

— Вы не поехали с ними? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Работа. Проект. Документы. Всё то же самое, что и всегда.

Я смотрела на него, и вдруг мне стало его жаль. Этого человека, который сидит напротив, пьёт чёрный кофе и рассказывает о том, как жена ушла от него, потому что он всё время работал. Этого человека, который остался один в огромном городе, потому что работа стала его жизнью. Этого человека, который заставил меня остаться, потому что...

— Вы поэтому хотели, чтобы я не улетала? — спросила я снова, но теперь вопрос звучал иначе. Не обвинительно, а скорее с недоумением.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется. В нём не было сейчас ни надменности, ни холодности. Только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать.