Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 50 – Мари Соль

Я закрываю глаза, жмурюсь сильно:

— Слушай, я не оправдываюсь. Если хочешь, могу объяснить, почему так вышло, но не для того, чтобы себя выгородить.

Димка хмыкает:

— Ну, попытайся?

Его взгляд устремлён на меня. Я в мгновение ока понимаю, что слов нет. Что нет у меня никаких объяснений! И вся подготовка насмарку. В кармане сжимаю смартфон. Вот бы сейчас отойти на пару минут, напечатать вопрос и дождаться ответа. Что сказать ему? Как повести себя? Самое важное я не продумал…

— Я и сам не знаю, как вышло, — машу головой.

— Класс! — отзывается сын, — Супер объяснение вообще. Примерно как я, когда в детстве наделал в штаны, вот также матери говорил.

Я понимаю, насколько я жалок. И как теперь выйти из этого ступора? Чёрт…

— Не всему в жизни можно найти объяснение, — пытаюсь ответить.

— Ну, да, — отзывается Димка, — Проще всего так сказать.

— Я просто хочу, чтоб ты знал. Я люблю твою мать! И я очень хочу всё исправить, — изрекаю я главное.

— Исправить? — хмурится Димка, — Ты серьёзно?

Докурив, он швыряет бычок себе под ноги. Оттолкнувшись от капота, обходит машину вокруг. Открывает багажник.

— Вот! Твои вещи! Забирай! — швыряет он сумки прямо на асфальт.

— Дим, подожди, — я хватаю его за рукав, — Подожди, ну послушай…

Обернувшись ко мне, резко и преднамеренно, он пригвождает к багажнику. Мне даже приходится чуть накрениться, буквально упасть, чтобы не «выпасть в осадок» в прямом смысле слова. Мой сын надо мной нависает! Кулак занесён, пальцы левой руки плотно сжали мой ворот.

Я, ошалев от подобной картины, смотрю на кулак. На лицо. Оно перекошено злостью! Вот только глаза так заметно блестят, контрастируя болью несказанных слов с тем, что он собирается сделать.

Не противлюсь, готовый принять наказание. И даже пытаюсь подставиться. Бей!

Он не бьёт, отпускает. А я приземляюсь в багажник, попутно своим плащом вытирая с бочины всю грязь.

— Дим, я… Димка! — пытаюсь унять дрожь в голосе.

Сын зло отирает глаза рукавом. Будто слёзы — не то, что планировал… Я вспоминаю его мальцом. Как вот также стеснялся всегда проявлять свои чувства. Всегда скрывал их. Даже когда я ругал и отчитывал, стойко сносил. Я не бил никогда! Вот и он не ударил…

— Да пошёл ты! — огрызается он. Обходит машину, садится за руль. На попытки продолжить наш с ним разговор, отвечает отказом.

Он стартует так резво, что пыль вырывается облаком из-под колёс. Я смотрю, как она оседает на сумках. Те, словно баулы цыганские, жмутся друг к другу на грязном асфальте.

«Вот и поговорили», — мысленно хмыкаю я, и хватаюсь за первый, набитый вещами, баул.

Честно, мне эти шмотки вообще не нужны. Что хотела, я сразу взяла! Я просто хочу посмотреть в глаза Борюсику. В его бесстыжие глаза, которые он, наверняка, спрячет. Как ему живётся в одиночестве? Ведь, насколько я понимаю, он теперь кукует один в этой самой квартирке.

По такому случаю я выбрала платье в обтяг. Из тонкого трикотажа, под ним — ничего. Сверху надела косуху, на ногах — ботинки под стать. Макияж предусмотрительно сделала нюдовый, то есть, почти никакого. А синяк приукрасила! Он побледнел за последнее время. «Бодяга» неплохо справляется. Так что, я решила добавить красок. А то Борис подзабыл, вероятно, как он «душевно» со мной попрощался?