Книга Измена. По нотам любви, страница 12 – Мари Соль

И сегодня тяжёлые серьги так тянут несчастные мочки, что те уже чуть не отвисли до самых плеч.

Тяжкий вздох и она произносит:

— Животное, слезь! — обращаясь пока не ко мне, а к коту.

Да, у нас есть животное. Кот. И вообще-то его зовут Моцарт! Но свекровь называет его только так — «животное». Тем самым давая понять, что в этом доме он лишь гость, а совсем не хозяин. Моцарт, правда, другого мнения. Я взяла его мелким котёнком. Он прибился к издательству. А может быть, кто-то подбросил! Не смогла пройти мимо и стала кормить. Он привык, поселился у нас в закутке. Тисман однажды услышал мяуканье. Стал докучать всем вопросом: «Чей кот ссыт в углу?». Я призналась, что мой. И забрала его в тот же день. Притащила домой.

У Иды Карловны чуть не случился инфаркт, когда она поняла, что кот уличный.

— Немедленно вынеси прочь из моей квартиры! Лапы этого зверя не будет в моём доме! — трепыхалась она в нервном припадке.

Я не стала его выносить. Показала свекрови язык и ушла на второй этаж, мотивировав тем, что это не только её дом, но и дом её сына. А сын был не против! Назвал его Моцартом. Ну а как же ещё? Мы купили лежанку и миску, наполнитель, горшок. Помню его совсем юным, беспомощным, жалким котёнком. Он так нуждался в заботе! Кто б знал, что вырастет Моцарт в такого кота.

Возлежит, как царевич на троне, на подоконнике. И на всех смотрит косо. Особенно, на Иду! Мне кажется, у него с ней свои персональные счёты. По крайней мере, он пару раз помечал её тапки. Не наши с Артуром! Её. Отчего Ида Карловна так верещала, что аж голуби все разлетелись, предварительно обгадив от страха козырьки близлежащих балконов.

— А ну, вон! Вон пошёл, я сказала! — кричала она, распахнув дверь входной, и указуя перстом, куда нужно идти безразличному Моцарту.

Тот действительно был безразличен. Вот как сейчас. Лежит и глядит свысока. Обалдевшая морда! Стоит заметить, что Моцарт красив, преисполнен достоинства. Он, очевидно, имеет в роду благородных котов. Оттого Иде Карловне очень обидно. Что некто «из мусорки» считает себя благороднее её. И у них вечный спор, кто главнее.

— Моцарт, мой сладенький зверь, — тормошу я котяру. Тут, слегка приоткрыв правый глаз, как змея, одобряет мои песнопения. Говорит: «Продолжай». Я чешу ему спинку. А Моцарт мурчит. И Артур говорит, что мурчит «музыкально». Так что не зря он назвал его Моцарт.

— Когда я была супругой покойного Якова Моисеевича, — начинает свекровь, — То я вставала спозаранку. Ещё птицы не встали, а я уже была на ногах.

Я смотрю на неё:

— И зачем же такие жертвы?

Она, хмыкнув, решает продолжить.

— Чтобы привести себя в божеский вид! — говорит, одарив меня взглядом, — Умыться, сделать лицо, наложить макияж, и встретить мужа свежим завтраком и улыбкой.

— Ужас какой, — говорю, поправляя тунику с котятами. Моцарту нравится. Мне в ней удобно. Шёлк излишне стесняет меня! Хотя свекровь и пыталась привить мне своё чувство вкуса. И пару халатов, подаренных ею, пылятся в шкафу. Не моё это! Ну, не моё. Я люблю, чтобы вещь была мягкой, тянулась, дышала. Чтобы в ней можно было задрать ноги так, как удобно. Правда, Ида ноги давно не задирает. Да и задирала ли когда-то? Я сомневаюсь! Так что ей в самый раз.

— Не гримасничай, — хмыкает холодно, — Женщина должна себя дарить, а не выглядеть, как домработница.