Книга Всего лишь измена, страница 42 – Мари Соль

Он молчит. До сих пор погружённый в глубину своих мыслей. И вдруг. Его пальцы сжимаются. А вторая ладонь накрывает мои, разом обе.

Я понимаю, что это касание — первое наше, спустя двадцать лет. И смотрю на сплетение рук, продолжая беззвучно плакать.

Он шепчет:

— Спасибо, — и продолжает, уже чуть спокойнее. Будто самое страшное оставлено им позади, — Ну, а после… У Ады случилась депрессия! Алёнке тогда было восемь. Я нанял нянечек, тёщу позвал. Самому мне приглядывать за дочерью было трудно. Я был всё время в разъездах. Только работа спасала! А дома… Я просто с ума сходил! Глядя на Митькины вещи. Винил себя очень. Себя, не её.

— А она, вероятно, винила себя? — рискую озвучить.

— А, может, меня, — отвечает Никита, — Она стала пить. Совсем распустилась! Перестала следить за собой. А однажды, когда она спьяну так испугала Алёнку, что у той начался нервный срыв, мне пришлось запереть её в клинику.

— Что она сделала? — хмурю я лоб. Неужели, она угрожала ребёнку?

— Она пыталась покончить с собой у неё на глазах. Порезала вены. Испачкала кровью постель. Я вернулся домой, — Никита болезненно жмурится, — А Алёна в крови. Я был напуган! Она просто плакала. Кричала: «Там мама! Она умирает». Это был просто ад.

На столе наши руки лежат друг на друге. Как будто иначе нельзя. Словно прерви я телесный контакт, и слова прекратятся. Я чуть пожимаю запястье Никиты.

— Но ты же всё выдержал. Ты молодец! А где сейчас дочка? Ей уже…

— Двадцать семь, — он с теплотой усмехается.

«Надо же, взрослая», — думаю я. Ей было три, когда мы повстречались. Затем отношения, после — разлука длиной в двадцать лет.

— Она сейчас здесь, или там? — уточняю.

Никита грустнеет, улыбка сползает с лица:

— Алёнка меня ненавидит. Считает, что я виноват в том, что стало с её матерью.

— Но ведь это неправда? — шепчу.

Плечи Никиты сжимаются:

— Не знаю, возможно, что есть доля истины в этом.

Молчим. Нарушает молчание птица, которой приспичило петь за окном.

— Ты прости меня, Вит! — с неожиданной болью бросает Никита, — Я ведь правда сбежал. От себя. От тебя.

Я решаюсь отнять свою руку. Но он не даёт. Прижимает её ещё крепче и держит:

— Пойми! Я тебя полюбил. Понимал, что не в силах расстаться. Вот так просто взять, оттолкнуть. И пока я живу в этом городе, мы будем видеться. Только ты… Ты была молода! Я ощущал себя просто чудовищем, которое держит тебя в своей тёмной пещере. Вынуждает тебя приходить.

— Ты меня не вынуждал, — говорю осторожно, — Ведь я же сама так решила.

— Ты была молода, — повторяет он тише, — А я был не вправе.

— Так значит, ты знал, что уже не вернёшься? — я вспоминаю тот миг нашего общего прошлого, когда Никита прощался со мной. Когда заверял, что разлука продлится недолго…

Он усмехается. Ясно без слов.

— А знаешь, — сглотнув, говорю, — А ведь я благодарна тебе. Если бы ты не уехал, то я бы сгорела, наверное. Ты бы никогда не развёлся.

«Если бы ты не уехал, твой сын был бы жив», — добавляет сознание. Боже! Как вычислить, вызнать, что лучше? А какая дорога ведёт в никуда?

«Что ни делается, всё к лучшему». О, нет! Эта фраза сюда не подходит. И я выбираю другую:

— Значит, так было нужно.

Никита со мной соглашается:

— Да.

Выходит, он просто хотел уберечь. И себя, и меня. И семью. А вот вышло иначе! Свою жизнь он разрушил. Мою… Ну, почти! Вот если б не Костя. То первой взаправдашней жертвой могла бы стать я…