Книга Всего лишь измена, страница 41 – Мари Соль

— Вода из-под крана, надеюсь, что мы не отравимся, — усмехаюсь, набрав в чайник воды.

Никита стоит у окна. В этой маленькой кухне он всегда был как слон. А теперь у него седина, у меня — возрастные морщины. В общем, оба истерзаны временем! Он отводит гардину:

— Сколько веков пройдёт, а Нева будет течь.

— Это точно! — согласно киваю. Навожу нам обоим бодрящий напиток, — Ты с сахаром пьёшь?

Он, обернувшись, слегка улыбается. Типа «глупый вопрос задала». Я же помню, что да! Две чайных ложечки — норма. А я? Я пью без.

— Как там, в Канаде? — решаю начать разговор.

Никита, присев, отхлебнув черный кофе, бросает:

— Я там пробыл недолго. Гостил у друзей.

— А я полагала, ты жил там, — удивляюсь в ответ.

Он отрицательно машет:

— Нет! Там хорошие клиники. Природа красивая, лес.

— Клиники? — я уточняю, решив, что он ездил туда из-за сына.

— Да, — произносит устало, — Вот только боюсь, что лечение вряд ли поможет вернуть всё на прежние рельсы.

— Ты про сына? Он, наверное, взрослый уже, — улыбаюсь, припомнив, сколько ему тогда было. Семь, кажется? А теперь? Тридцать лет! Говорят, астма с годами проходит. Может быть, у него не прошла?

Никита, отпив, смотрит в стену:

— Он умер.

У меня перехватывает дыхание. Ставлю чашку на стол:

— Ч-то? — говорю, как в замедленной съёмке.

По лицу у него будто спазм, пробегает волна.

— Он умер спустя пять лет после того, как мы переехали. Это был несчастный случай.

— Никита, — роняю, — Мне искренне жаль!

Короткий смешок, долгий выдох. Он продолжает рассказывать, хотя я не просила об этом. Но сижу, затаившись, понимая, что каждое слово как нож, который застрял в его горле.

— Мы переехали в Гагры. Там было очень красиво. А главное воздух! Морской, одновременно, горный. Митька любил море. Очень любил! А ещё постоянно просил меня сводить его в горы. Мать запрещала ему ходить в одиночку. Опасно там, даже взрослому. Не то, что ребёнку. А он был ребёнком.

Я придвигаю к себе чашку с кофе. Вцепившись в неё, как в спасительный круг. Речь Никиты обрывиста. Знаю, что он приближается к самому страшному. Так хочу выкрикнуть: «Стой! Замолчи». Только… Может, ему это нужно? Рассказать мне всё то, что так долго скрывал.

— Как-то раз мы поссорились с Адой. Сильно поссорились! Она обвинила меня в том, что я не уделяю ей и детям внимания. Я как раз строил новый завод возле Сочи. Я в порыве эмоций сказал, что не будь у нас Митьки, и мы бы давно развелись. Только он меня держит, насильно. В общем, — Никита, пригнувшись, трёт лоб пятернёй. И хмурится так, будто память об этом причиняет ему нестерпимую боль.

— Он всё слышал? — пытаюсь помочь. Угадала!

Кивает:

— Подслушивал. После сбежал! Сам отправился в горы. Наверно, винил себя в том, что мы с матерью ссоримся. Думал, что это всё из-за него.

Никита опять замолкает. Я думаю… Что? Он упал? Он сорвался с горы? Заблудился? Его съел дикий зверь? Укусила змея?

— Он забыл ингалятор, — произносит Никита, — Всего одно это могло бы спасти ему жизнь.

Ощущаю, как слёзы текут по щекам. Боже! Ведь он был ровесником Тохи. Я даже представить боюсь, если бы мой милый мальчик погиб. Я бы точно тогда наложила на себя руки.

Тянусь. Прижимаю ладони к запястью Никиты. Чувствую пальцами пульс, что клокочет под кожей.

— Мне так жаль.