Книга Шпильками по самомнению, страница 18 – Екатерина Мордвинцева

Она стояла, пытаясь отдышаться, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Музыка, свет, толпа — всё это снова обрушилось на неё, но теперь оно казалось плоским, фальшивым, жалкой пародией на ту бурю, что только что пронеслась между ними.

«Это битва, а не танец». Теперь она понимала это буквально. И первый раунд, как ей казалось, она выиграла, отстояв свой поцелуй. Но почему же тогда она чувствовала себя не победителем, а раненым солдатом на поле, залитом дымом и адреналином? Почему каждая клеточка её тела кричала не об облегчении, а о прерванном движении, о неслучившемся…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя мысли. Нужно было найти Крис. Нужно было уйти. Сейчас же. Пока эта «осада», о которой он говорил, не превратилась в полноценный штурм, против которого у неё, она чувствовала, может и не найтись сил.

Она пробилась сквозь толпу, её движения были резкими, угловатыми. Её тело, только что такое податливое в его руках, снова стало своим — напряжённым, скованным, но уже навсегда изменившимся. Оно помнило. И она ненавидела это воспоминание почти так же сильно, как жаждала его повторения.

Алиса пробивалась к выходу с танцпола, как раненый зверь продирается сквозь чащу. Каждое случайное прикосновение к её коже — от толкающегося плеча, от чьей-то скользящей руки — заставляло её вздрагивать, потому что её нервы были оголены, а память тела всё ещё хранила отпечаток его ладоней. Его запах, смесь кожи, мыла и чего-то дикого, казалось, въелся в её платье, в её кожу. Она пыталась стряхнуть его с себя, но он висел вокруг, как невидимый шлейф.

Она наконец вырвалась на относительно свободное пространство у стены, ведущей к гардеробу и выходу. Опираясь о прохладную бетонную поверхность, она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. «Дыши. Просто дыши. Он всего лишь наглый тип. Он ушёл. Всё кончено».

Но оно не кончилось. Она знала это. Чувствовала это в каждом нервном окончании.

— Похоже, смотритель сбежал с поста окончательно.

Голос прозвучал прямо перед ней. Он не подошёл — он просто возник, словно материализовался из самой тени у стены. Алиса открыла глаза. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. На его лице не было ни напряжения после их танца, ни той первобытной ярости, что мелькнула в его глазах, когда она оттолкнула его. Было спокойное, почти ленивое выражение человека, который контролирует ситуацию настолько, что может позволить себе роскошь терпения. Это спокойствие обожгло её сильнее любой насмешки.

— Я иду домой, — сказала она, пытаясь обойти его. — Игра окончена. Вы проиграли.

— Игра? — Он приподнял бровь, слегка отступив, чтобы снова оказаться на её пути, но не касаясь её. — Это была не игра, Алиса. Это была… рекогносцировка. А теперь, когда я оценил оборону, предлагаю перейти к переговорам. В более комфортных условиях.

Он жестом указал куда-то наверх, в сторону лестницы с бархатным ограждением, куда вели только избранные. Там, за полупрозрачными ширмами, мерцал приглушённый, золотистый свет, и силуэты двигались медленно, почти недвижно, в полной тишине, недоступной для рёва зала.

— VIP-ложа, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали отчётливые нотки того, что Алиса прочитала как снисходительность. Не злая, не нарочитая. Та самая, естественная снисходительность человека, который привык, что его мир — с отдельным входом, тишиной и лучшим алкоголём — является конечной целью для всех остальных. — Там можно поговорить. Не кричать. Выпить чего-то стоящего, а не этого коктейля из жидкого льда и пищевых красителей. И… продолжить наш разговор.