Книга Шпильками по самомнению, страница 22 – Екатерина Мордвинцева

«Стервочка». Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, грубое, заряженное презрением и… чем-то ещё. Оно не было обычной оскорбительной браной. В его устах, произнесённое с этой хрипотцой, оно звучало почти как комплимент. Как признание её силы. Но в то же время оно низводило её до уровня раздражающей, но яркой самки, которую нужно приручить.

И это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Всё, что она терпела этот вечер: его наглый подход, его властные руки на танцполе, его снисходительное предложение, его упрёк в «дрожи», и теперь это… это прозвище. Оно свело всю их сложную, мучительную химию, весь интеллектуальный поединок к примитивной животной схватке.

Что-то в Алисе щёлкнуло. Перегретый предохранитель наконец сгорел.

Она не думала. Она действовала.

Её рука сама потянулась к сумке. Она не искала там перцовый баллончик или ключи. Нет. Её пальцы нащупали то, что стало идеальным, почти поэтическим оружием в этот момент. Полный бокал. Тот самый «Мохито», который она заказала у бара после их разговора и так и не допила, когда он снова нашёл её. Холодный, с зелёными листиками мяты и долькой лайма, с конденсатом на стенках.

Она выхватила его. Бармен небрежно налил его в пластиковый стакан с крышечкой и соломинкой — для тех, кто выходит покурить. Идеально.

Матвей, увидев движение, на мгновение замер, его брови удивлённо поползли вверх. Он, вероятно, ожидал новых слов, новой порции яда. Но не этого.

Алиса шагнула к нему. Не отступая, а наступая. Её страх испарился, его место заняла чистая, кристальная ярость. Она подняла стакан.

— Это не слова, — сказала она тихо, почти нежно. — Это — моя смета.

И она, не раздумывая, с силой выплеснула ему в лицо ледяное, липкое содержимое.

Время замедлилось.

Она увидела, как зелёно-прозрачная жидкость дугой вырывается из стакана и обрушивается на него. На его сдвинутые брови, на прямой нос, на сжатые в тонкую полоску губы. Она увидела, как кубики льда сочно шлёпаются об его лоб и соскальзывают за воротник рубашки. Как долька лайма застревает у него в мокрых волосах. Как мята размазывается по его щеке.

Он не отпрянул. Он даже не зажмурился. Он стоял, как вкопанный, принимая удар. Только его глаза, широко открытые, отражали полнейшее, абсолютное потрясение. Потрясение, граничащее с шоком. Никто. Никогда. Ни в жизни, наверное, с самого детства, не позволял себе ничего подобного по отношению к Матвею Третьякову.

Музыка из клуба на секунду стихла между треками, и в этой внезапной тишине звук хлюпающей жидкости и падающего на асфальт льда прозвучал оглушительно громко. Несколько человек у входа замерли, уставившись на них. Кто-то сдержанно ахнул.

Алиса стояла с пустым, смятым стаканом в руке, тяжело дыша. Гнев ушёл так же внезапно, как и пришёл, оставив после себя пустоту и осознание чудовищности содеянного. Она только что вылила напиток на одного из самых влиятельных и, судя по всему, самых мстительных людей в городе.

Он медленно, очень медленно, провёл рукой по лицу, снимая с ресниц капли и кусочки мяты. Он посмотрел на свои мокрые пальцы, потом поднял взгляд на неё. И в этот момент Алиса увидела в его глазах не ярость, которую ожидала. Не унижение. Не даже желание немедленной мести.

Она увидела восхищение.