Книга Лишняя в его семье, страница 48 – Диана Рымарь

— Муж ее тащит по коридору, а кровища…

При слове «кровища» у меня внутри все опускается.

Кровь? Какая кровь? Что этот псих с ней сделал?!

Вскакиваю с места и тут же выбегаю из кабинета.

По коридору лечу как угорелый. Сердце колотится так, что в ушах шумит.

Натыкаюсь на охранника, хватаю его за плечо.

— Где она? Где Тоня?

— Он… Он ее на парковку попер… — мямлит тот, показывая дрожащей рукой в сторону лестницы.

— А ты что, стоял и смотрел? — взрываюсь я. — Почему не остановил этого дебила? За что зарплату получаешь?

— Я… я не знал… он же муж… — лепечет охранник, но я уже не слушаю.

Мчусь к выходу, перепрыгиваю через ступеньки, хватаясь за перила.

Выбегаю на улицу — и замираю. Там уже собралась небольшая толпа сотрудников, все шушукаются, показывают пальцами. А в центре этого балагана вижу знакомую фигуру, точнее две.

Дмитрий Рудковский заносит — именно заносит! — в свой китайский драндулет мою Тоню. И лицо у нее… господи, у нее все лицо в крови!

На секунду меня накрывает ступор.

Первая мысль — он ее избил. Избил, изуродовал, поднял руку на беременную женщину, и неизвестно, чем это аукнется для плода. А ведь нового ребенка я ей сделать не смогу — это драгоценное чадо, единственное.

У меня аж мушки перед глазами начинают плясать, а в груди разрастается такая злоба, что руки до хруста сжимаются в кулаки.

Я разорву этого урода!

Яростно бросаюсь к машине Рудковского, отпихиваю его в сторону так, что он едва на ногах удерживается.

Напуган, четко видно, и по делу — ведь сейчас отхватит у меня за все.

Рудковский жалко пытается оправдаться:

— Я это… я ее не бил, она сама… я не хотел…

Заглядываю в салон машины — и сердце останавливается. Там моя Тоня лежит на заднем сиденье, лицо бледное, как у покойника, губы приоткрыты, а по щекам размазана кровь. И будто бы не дышит совсем.

— Что ты с ней сделал, подонок? — рычу я, поворачиваясь к Рудковскому.

Вижу его сбитые костяшки, кровь на кулаках, и меня накрывает окончательно.

Рука сама несется ему в лицо.

Да с такой скоростью, что когда врезается в скулу, раздается громкий чавк.

Рудковский стонет, как побитая собака, но я на этом не останавливаюсь.

Наношу ему несколько резких и четких ударов в лицо — раз, два, три.

Теперь уже кровь хлещет из его носа.

Он пытается закрыться руками, но я не останавливаюсь. Пусть знает, каково причинять боль беззащитной женщине.

И плевать мне, что вокруг уже собралась целая толпа сотрудников, наблюдающих эту сцену.

— Алмаз Акопович, остановитесь! — кричит кто-то из толпы, но я не слышу.

Только когда Рудковский падает на асфальт и перестает сопротивляться, до меня доходит, что надо не избивать эту падаль, а Тоне помочь. Причем срочно!

Мгновенно забываю про урода и тянусь в машину. Беру Тоню на руки и спешу к своему джипу, приговаривая:

— Сейчас, моя хорошая, сейчас в больничку тебя отвезу…

* * *

Алмаз

Я не знаю, как пережил эти несколько часов.

Они были ужасны во всех смыслах.

Пока вез Тоню в больницу, она несколько раз приходила в себя, а потом снова будто проваливалась в забытье.

Впрочем, в стационаре ее быстро привели в чувства, потом накачали препаратами через капельницу и уложили спать.

Меня не пускали к ней все это время, и я сидел в приемной как на иголках.

Слава богу, выкидыша не случилось. Но Тоню оставили в боксе на сохранение.