Книга Снова развод. Не его, не твоя, страница 4 – Нина Авсинова

Я помню этот стол с какой-то физической отчётливостью. Помню, как мы сидели за ним ранними утрами — он с кофе, я с чаем — и строили планы. Он умел строить планы. Умел говорить о будущем так, что оно казалось осязаемым, почти настоящим, только протяни руку.

Беда в том, что до будущего нам нужно было ещё как-то добраться.

Денег не было.

Совсем.

Не в том смысле, что мы экономили на ресторанах — в том смысле, что в пятницу вечером мы считали мелочь в кармане куртки и решали, хватит ли на доширак или придётся есть гречку, которая ещё оставалась. Он получал немного, я получала ещё меньше, стипендия была копеечной. Мы смеялись над этим первые несколько месяцев — романтика бедности, молодость, любовь всё перекрывает.

Потом перестали смеяться.

Кирилл хотел рисковать. Это я понимаю сейчас, тогда — просто злилась.

Он говорил про собственный бизнес, про идеи, которые надо запустить прямо сейчас, пока рынок свободен, пока есть энергия, пока — пока, пока, пока. Он приходил домой с горящими глазами и раскладывал на том самом столе с подпёртой ножкой какие-то распечатки, схемы, чужие кейсы. «Смотри», — говорил он. — «Смотри, Ань, это реально».

Я смотрела.

И видела только то, что уже второй месяц задерживают зарплату, что сапоги у меня разошлись по шву, что мама звонит и спрашивает, когда я наконец образумлюсь, что жить так — это не романтика, это просто бедность, и никакие схемы на распечатках не изменят того факта, что у нас нет подушки безопасности, нет накоплений, нет ничего кроме этой квартиры с продавленным диваном и любви, которая с каждым месяцем всё сильнее скрипит под весом реальности.

— Ты не веришь в меня, — говорил он.

— Я не верю в воздух, — отвечала я. — Мне нужна земля под ногами.

Мы ругались. Господи, как мы ругались. До хрипоты, до слёз, до той страшной усталости, когда уже не можешь найти слова — только стоишь и смотришь на человека, которого любишь, и не понимаешь, как вы вообще умудрились так далеко зайти в разные стороны, если начинали в одной точке.

Он обвинял меня в трусости. В том, что я думаю только о безопасности и не умею мечтать.

Я обвиняла его в безответственности. В том, что он думает только о своих идеях и не умеет видеть настоящее.

Мы оба были правы. Мы оба были не правы. Мы просто были молоды, и никто не научил нас, что любовь — это не только горящие глаза и разговоры до рассвета, но ещё и умение договариваться, уступать, слышать другого, когда он говорит что-то, что тебе не нравится.

Мы не умели.

Развод был тихим.

Это странно звучит — потому что тихое обычно ассоциируется со спокойным, а это было самое страшное тихое в моей жизни. Мы перестали ругаться задолго до того, как я сказала вслух то слово. Просто замолчали. Жили рядом, ели рядом, спали рядом — и между нами была стена из невысказанного, которая с каждым днём становилась толще.

Я сказала первой.

До сих пор помню то утро. Я сидела на кухне с чашкой чая, смотрела на его спину — он стоял у плиты, делал яичницу, — и думала: вот сейчас. Сейчас или никогда.

Потому что ещё немного этого молчания, и я не знаю, что от меня останется.

— Кирилл, — сказала я. — Нам нужно поговорить.

Он обернулся. Посмотрел на меня. И я увидела в его глазах то, чего не ждала — не удивление, не протест. Усталость. Такую же, как у меня.