Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 142 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

Любимая вздрогнула снова, всем телом, так, будто мои руки оказались не тёплыми, а ледяными. Её кожа под пальцами горела, но сама она была бледной, как полотно, и я чувствовал, как мелко-мелко трясутся её колени.

— Очень испугалась? — спросил я.

Алия подняла на меня взгляд. В нём было столько недоверия, страха и боли, что у меня вновь болезненно сжалось сердце. Она смотрела на меня, как на чужого. Как на того, кто может ударить в любой момент. И это было страшнее, чем всё, что я увидел, войдя в этот проклятый домик.

— Что?.. — прошептала она.

Губы дрожали, голос сорвался на первом же звуке, словно горло перехватило спазмом.

— Очень испугалась? — повторил я тише, почти шёпотом.

Она не ответила. Но я не торопил её. Просто ждал, смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри закипает новая, холодная ярость — не на неё, больше нет, никогда на неё. Но на того, кто посмел. На себя. На всех, кто когда-то заставил её перестать верить.

Алия молчала. Долго. Смотрела на меня, и слёзы катились по её щекам — медленно, тяжело, как растопленный воск. Я поднял руку, вытер одну слезу большим пальцем. Потом другую.

— Я здесь, — повторил я. — Никто тебя больше не тронет. Клянусь. Прости, что чуть не опоздал.

Она всхлипнула. Тихо, сдавленно, будто боялась, что этот звук обернётся против неё. Я видел, как она борется с собой — между желанием поверить и привычкой ждать предательства. В её глазах метались тени, и каждая из них была полностью моей виной.

— Иди сюда, — сказал я и раскрыл объятия.

Она не пошевелилась. Тогда я сам притянул её к себе. Осторожно, не быстро, чтобы не напугать ещё сильнее.

— Не бойся, — шепнул я ей в волосы. — Я здесь. С тобой.

Алия замерла на секунду. Всё ещё дрожала. Всё ещё не верила. А потом я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку — слабо, почти невесомо, но вцепились. И она разрыдалась.

В голос. Отчаянно, надрывно, выкрикивая что-то бессвязное, комкая ткань, цепляясь за меня, будто я был последним, что удерживало её над пропастью. Её слёзы пропитывали мою рубашку, а тело тряслось, и я чувствовал, как эта дрожь передаётся мне самому, как её сердце колотится где-то у самого моего сердца.

— Он знал моё имя… — выдохнула она наконец глухо и сдавленно, уткнувшись лицом мне в грудь. — Он знал, что я приду… Нияз, это… Я не писала ему… никогда… Я не знаю, почему так…

— Я понял, — отозвался ей в тон, помолчал немного, а затем повторил, чтобы она слышала, чтобы поверила: — Понял, любимая. Ты ни в чём не виновата. Я знаю. Не плачь.

Я провёл ладонью по её спине — медленно, размеренно, как успокаивают перепуганного ребёнка, чувствовал под тканью каждый позвонок, каждое напряжение. Её плечи были каменными, мышцы застыли, но постепенно, под моими руками, они начали расслабляться.

— Дыши, — сказал я. — Глубже. Со мной.

Она пыталась. Всхлипывала, задерживала дыхание, снова выдыхала. Я гладил её по волосам, по затылку, по щекам, не торопясь, давая ей время прийти в себя.

— Ты в безопасности, — шептал я. — Я здесь. Всегда здесь.

Она всхлипнула ещё раз, потом ещё. Потом её рыдания стали тише, перешли в прерывистое дыхание. Дрожь утихала — сначала в плечах, потом в руках, потом во всём теле.

— Встать можешь? — спросил я, когда понял, что она больше не рассыплется, если я отпущу.