Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 39 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

И тут же была остановлена строгим:

— Я сам!

Ну сам, так сам. Я не против. Лишь рядышком оставалась, чтобы в случае чего вовремя прийти на помощь. Но Фархат у меня умничка, с усилием, но пододвинул стул, залез на него, быстренько умылся и слез.

— Теперь ты, — уступил мне место у умывальника.

И я поспешила тоже сполоснуть руки, после чего подала ему полотенце и вытерлась сама.

— Чур я мешаю тесто!

Наравне со сказанным Фархат поспешил залезть на другой стул и взялся за мешочек с мукой.

Про притащенный к мойке стул успел позабыть. А я не стала ему напоминать, как и убирать мебель. Всё равно ещё не раз пригодится, когда он, перепачкавшись, пойдёт снова умываться. А то, что так оно и будет, я не сомневалась.

— Давай, давай готовить, — похлопал сын в ладоши.

Улыбнувшись, я присоединилась к нему.

— Только аккуратно, — велела, выставив перед ним миску и дав в руки венчик.

А то знаю я его…

— Мама, я всегда аккуратен, — укорил Фархат под мой недоверчивый смешок.

Так аккуратен, что после него мне не раз приходилось отмывать всю кухню. Но это такие мелочи в сравнении с тем, каким довольным и гордым собой выглядел он всегда по итогу готовки.

— Ладно, поехали, — выдохнула.

И мы поехали. То есть начали готовить. Я налила кефира в миску, добавила соль и другие специи для вкуса, затем Фархат начал с помощью ложки добавлять муку в получившуюся смесь, медленно помешивая массу венчиком.

— Не спеши, — напоминала ему, когда он входил в раж, вытирая попавшие на стол капли теста.

— Не спешу, — ворчал мой мальчик, старательно выводя круги рукой, высунув язык от усердия.

Я с улыбкой наблюдала за ним. Он ведь и на этом не остановился. Как только тесто было готово, он вместе со мной перешёл к плите, где также стал мне помогать, переворачивать наши мучари. Вскоре на тарелке выросла приличных размеров горка.

— Кажется, мы немного разошлись с тобой, — с сомнением осмотрела масштабы возникшей проблемы. — Нам столько не съесть.

— Ничего, — махнул рукой Фархат. — Папа придёт и доест. Ты видела, сколько он вчера съел в той пацхе? Такой прожорливый, — качнул головой, заставив меня в очередной раз улыбнуться.

— Не прожорливый, а голодный, — поправила я его с укоризной.

— Нет, мама, — качнул головой он. — Это я голодный, и ты, а папа прожорливый. Как дядя Фарид у тёти Мадины. Он знаешь сколько всего утром съел? Я едва одну тарелку каши осилил, а он две такие съел и за мной ещё доел. И всё это с хлебом!

И я всё-таки тихонько рассмеялась.

— Да, у твоего папы аппетит всегда был отменный, — согласилась, потрепав его по волосам. — Ладно, спрыгивай и умывайся, я пока на стол накрою.

Сама же сняла его со стула у плиты, вернув тот на место. За спиной донёсся тихий топот маленьких ножек, скрип ножек другого стула, потревоженного весом сына, затем зажурчала вода.

Фархат умывался, а я перенесла тарелку с нашими мучари на стол в столовой. К ним выставила нашедшуюся в холодильнике пиалу с нарезанным кубиками сыром. Заварила чай. Привычные действия на мгновение заставили позабыть о том, что мы в чужом доме, полном если не врагов, то неприятных личностей. Они сами о себе напомнили. Явились на порог столовой, как только мы с Фархатом уселись за стол.

Что ж…

“С добрым утром” нас всех!..

Дверь в столовую открылась. И вместе с тем, как она открылась, воздух резко потяжелел. Халиса Сабитовна даже спустя годы не изменилась в главном — в умении входить так, будто это не дверь, а сцена, и все должны молча туда смотреть. На ней был строгий тёмный халат, идеально уложенные волосы и серьги, которые тихо звякнули, когда она чуть повернула голову. Взгляд — холодный, оценивающий и острый, как лезвие, прошёлся по столу, по тарелке с мучари, по чайнику, по мне, словно она отмечала, что здесь допустимо, а что нет. Потом задержался на Фархате, и я автоматически выпрямилась, как будто могла заслонить его одним этим жестом.