Книга Ромашки для Наташки, страница 102 – Екатерина Мордвинцева

После церемонии был фуршет. Столы стояли на аллее, среди азалий и ромашек. Гости ели, пили, танцевали, и я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня растет что-то огромное, светлое, живое. То, что я так долго не позволяла себе. То, что наконец-то расцвело.

— Натали, — сказал Михаил, подходя ко мне. — Танцуем?

— Танцуем, — я взяла его за руку.

Мы танцевали на аллее, названной в мою честь. Музыка играла тихо, почти неслышно, но нам не нужна была музыка. Мы слышали только наши сердца. Бьющиеся в унисон.

— Помнишь, — сказал он, — я обещал, что мы будем сидеть на траве и молчать?

— Помню.

— Мы молчим сейчас. И это лучшее молчание в моей жизни.

Я улыбнулась, прижалась щекой к его груди. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Я не считала удары. Я просто слушала.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приезжали сюда каждый год. В день нашей свадьбы. Смотреть на азалии. Вспоминать, как все начиналось.

— Мы будем приезжать, — он поцеловал меня. — Каждый год. Всегда.

Вечером, когда гости разъехались, мы остались в парке одни. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Фонари зажглись, и их свет упал на аллею, на табличку с моим именем, на кружку, которая стояла на столике.

— Я хочу забрать ее домой, — сказала я, беря кружку в руки. — Она будет напоминать нам.

— Она всегда будет с нами, — он обнял меня. — Как ромашки. Как наша любовь.

Мы пошли по аллее, держась за руки. Я несла кружку, в которой когда-то стояли первые ромашки. Теперь в ней были свежие цветы — те, что он поставил сегодня утром. Они пахли полем, летом, нашей историей.

— Натали, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не перестану удивляться тому, что ты выбрала меня. Что ты — такая — решила быть со мной. С архитектором, который не умеет беречь себя. Который пьет кофе литрами. Который работает по ночам.

— А я — врач, который не умеет отдыхать, — я посмотрела на него. — Который работает сутками. Который забывает поесть. Мы идеально подходим друг другу.

— Идеально, — он улыбнулся. — Натали, я хочу, чтобы мы построили дом. Как я обещал. С садом. С ромашками. Чтобы наши дети росли среди цветов.

— Давай построим, — я взяла его за руку. — Я хочу, чтобы у нас был дом. Где мы будем стареть вместе. Где будем пить чай по утрам. Где будем смотреть, как растут наши дети.

— Они будут, — он поцеловал мою руку. — Я обещаю.

Мы вышли из парка, сели в машину. Я держала кружку на коленях, смотрела на ромашки, которые качались в такт движению, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем строить свою жизнь, как он строил этот парк — с любовью, с вниманием к деталям, с верой в то, что это останется. Что это будет нужно не только нам.

Дома я поставила кружку на стол, рядом с вазой, где стояли ромашки. Теперь их было две — ваза и кружка. Как два сердца. Как два дыхания. Как мы.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы всегда так жили. Среди ромашек. Среди любви. Среди счастья.

— Мы будем, — он обнял меня. — Всегда.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и я смотрела на кружку, в которой когда-то стояли первые ромашки, и думала о том, как все начиналось. С того утра, когда он подарил мне скромный букетик, купленный в ларьке у метро. С того дня, когда я поставила его в эту кружку и подумала: «Ромашки — это несерьезно».