Книга Ромашки для Наташки, страница 45 – Екатерина Мордвинцева

— Натали, — сказал он. — Я хочу вас поцеловать. Можно?

Я не ответила. Вместо ответа я сама сделала шаг вперед, приподнялась на носки и коснулась его губ.

Это был первый робкий шаг. Неуверенный, почти детский. Мои губы едва коснулись его, и я уже хотела отстраниться, испугавшись собственной смелости. Но он обнял меня, притянул ближе, и поцелуй стал глубже. Не настойчиво, не требовательно, а бережно, как будто я была тем самым цветком, который может сломаться от резкого движения.

Я закрыла глаза. В оранжерее было тепло, пахло землей и азалиями, и его руки обнимали меня так, как будто я была чем-то ценным. Не врачом, не заведующей отделением, не женщиной, которая привыкла быть сильной. А просто Натали. Девушкой с ромашкового поля, которая наконец-то позволила себе цвести.

Когда мы отстранились, он смотрел на меня и улыбался. В его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться ровно и спокойно. Впервые за много лет — ровно и спокойно.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Мне не холодно, — ответила я. — Это от… от всего.

— Я знаю, — он обнял меня, прижал к себе. — Я тоже дрожу.

Мы стояли посреди оранжереи, среди цветущих азалий, и я чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно, сильно, уверенно. Живое сердце. То самое, которое я слушала фонендоскопом в больнице. А теперь слышала его просто так, без всяких инструментов.

— Михаил, — сказала я, не отрывая щеки от его груди. — А что будет дальше?

— Дальше? — он погладил меня по волосам, и это было так естественно, как будто он делал это всегда. — Дальше мы будем встречаться. Я буду приезжать к вам после работы, мы будем гулять, пить кофе, разговаривать. Я покажу вам свой парк, когда его достроят. А летом мы поедем на ромашковое поле. Я обещал вам ромашки. Я всегда выполняю обещания.

— А если не получится? — спросила я. — Если мы не… если это все…

— Если не получится, — сказал он, — то я хотя бы попробовал. И вы попробовали. И мы не будем жалеть о том, что не сделали этого.

Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах была уверенность. Не та, которая бывает у людей, которые знают, что все будет хорошо. А та, которая бывает у людей, которые знают, что они будут пытаться, сколько бы времени это ни заняло.

— Я попробую, — сказала я. — Я не умею, но я попробую.

— Научитесь, — сказал он, как тогда, в больнице. — Я помогу.

Он снова поцеловал меня, и я почувствовала, как в моих руках распускаются цветы. Как на его рисунке. Белые, светлые, похожие на ромашки.

Мы вышли из оранжереи через два часа. Коля уже ушел, оставив ключ на условленном месте. На улице по-прежнему было серо, моросил дождь, но я не чувствовала холода. Во мне было тепло — то тепло, которое я носила в себе с детства, но забыла, как оно называется.

— Вы голодны? — спросил Михаил, когда мы сели в машину.

— Немного, — призналась я.

— Я знаю одно место, — сказал он. — Недалеко отсюда. Там вкусный кофе. Черный, без сахара. И еще там есть пирожные. Вы любите пирожные?

— Я не ела пирожные уже… не помню когда, — сказала я.

— Тогда сегодня будет день пирожных, — он завел двигатель. — Вы заслужили.

— За что? — удивилась я.

— За то, что сказали «да». За то, что пришли. За то, что позволили мне быть рядом.

Я посмотрела на него. Он вел машину уверенно, одной рукой держа руль, второй — мою руку, которую не отпускал с тех пор, как мы вышли из оранжереи.