Книга Ромашки для Наташки, страница 43 – Екатерина Мордвинцева

— Очень приятно, — Коля кивнул. — Миша, я оставлю вас. Если что — звони.

Он открыл дверь, и мы вошли.

Я остановилась на пороге, пораженная.

Внутри было лето. Настоящее, полновесное лето, которое я не видела уже много месяцев. Высокие стеклянные стены пропускали свет, и он, преломляясь, падал на листья, на цветы, на дорожки, выложенные старым кирпичом. Было тепло — так тепло, что я расстегнула пальто и сняла его, повесив на крючок у входа. Пахло землей, влагой и цветами — густо, сладко, почти осязаемо.

— Идемте, — сказал Михаил, протягивая мне руку.

Я взяла его руку, и мы пошли по дорожке.

Оранжерея была огромной. Сначала шли пальмы — высокие, раскидистые, с жесткими листьями, которые шелестели при движении. Потом — папоротники, такие большие, что они касались моих плеч, и я чувствовала себя маленькой девочкой, попавшей в волшебный лес. Потом — цветы. Я не знала их названий — яркие, пестрые, с лепестками всех оттенков, какие только можно представить. Но больше всего мне запомнились азалии. Они росли в конце оранжереи, целая аллея, усыпанная розовыми, белыми, красными цветами. Они были такими густыми, что казалось, будто деревья горят.

— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо в этой влажной тишине.

— Я знал, что вам понравится, — сказал Михаил. — Когда я был здесь в последний раз, я подумал о вас.

— Обо мне? — я повернулась к нему.

— Да. Это было до больницы. Я приезжал к Коле, мы обсуждали проект парка. Я ходил здесь, смотрел на цветы и думал: вот место, где всегда тепло, где всегда светло. Если бы я мог, я бы привел сюда женщину, которая… ну, которая была бы мне важна.

Он замолчал, и я поняла, что он сказал больше, чем хотел.

— Я вам важна? — спросила я тихо.

Он посмотрел на меня. В оранжерее было влажно, и его темные волосы слегка завились, а на лице выступила легкая испарина. Он выглядел живым, настоящим, таким, каким я его никогда не видела.

— Вы мне важны, Натали, — сказал он. — Вы спасли мне жизнь. Но это не только поэтому. Вы… я не знаю, как объяснить. Когда вы вошли в мою палату в первый раз, я лежал и думал: «Зачем я здесь? Зачем мне эта жизнь, если она такая, как раньше?». А потом вы сказали: «Дышите». И я дышал. И понял, что хочу дышать. Ради вас. Потому что вы были тем светом, которого мне не хватало.

Я молчала. Слова застряли в горле. Я смотрела на него, на его серые глаза, на его руки, которые он спрятал в карманы куртки, как будто боялся, что они выдадут его волнение. И чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, что-то распускается. Медленно, осторожно, как эти азалии, которые раскрывают лепестки навстречу свету.

— Михаил, — сказала я. — Я не знаю, что я чувствую. Я не умею это называть. Я так долго не позволяла себе чувствовать, что теперь, когда это случилось, я не знаю, что с этим делать.

— Не надо ничего делать, — сказал он. — Просто позвольте этому быть.

— Я боюсь, — призналась я. — Боюсь, что это неправильно. Что я нарушаю все правила. Что мои коллеги узнают, что Семен Борисович скажет…

— Натали, — он сделал шаг ко мне, взял мои руки в свои. — Забудьте на час о том, что вы врач. Забудьте об этике, о коллегах, о том, что правильно, а что нет. Просто побудьте здесь. Со мной. Посмотрите на цветы. Они не спрашивают, правильно ли им цвести. Они просто цветут. Потому что пришло время.