Книга Ромашки для Наташки, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове события вчерашнего вечера. Больничное крыльцо. Его улыбка. Тепло его руки. «Я провожу вас домой». Мы шли по мокрому асфальту, держась за руки, и я чувствовала себя девочкой-подростком, которая идет на первое свидание, хотя мне было тридцать два, и свидание это было странным, неправильным, невозможным с точки зрения врачебной этики.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было серо — мартовское утро не баловало светом. На столе в кухне стояла пустая ваза, которую я вчера достала из шкафа. Я смотрела на нее и думала: придет ли день, когда в ней появятся цветы? И кто их принесет? И будет ли это он?

Я заставила себя встать, пойти на кухню, сварить кофе. Черный, без сахара. Как я люблю. Или как я привыкла? Я уже не помнила, что из этого было правдой, а что — просто привычкой, въевшейся в кожу, как запах лекарств. Я пила кофе, стоя у окна, смотрела на серый двор, на голые деревья, на редких прохожих, и думала о том, что завтра он позвонит. Скажет: «Как вы себя чувствуете?» — как врач. А потом спросит: «Не хотите ли погулять в воскресенье?» — как мужчина.

Что я надену? Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Тридцать два года, заведующая кардиологическим отделением, а думаю о том, что надеть на свидание. Как будто мне снова шестнадцать, и я собираюсь на школьную дискотеку, и у меня нет платья, и все будет ужасно, и он не посмотрит в мою сторону, и я буду стоять у стены и делать вид, что мне очень интересно разглядывать плакат с расписанием уроков.

Я отставила кружку, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Внутри висели блузки, брюки, несколько платьев — те самые, которые я носила на корпоративы и юбилеи больницы. Все строгое, деловое, нейтральное. Ничего такого, что можно было бы надеть на свидание. Потому что я не ходила на свидания. Я забыла, как это делается.

Я закрыла шкаф и отошла. Рано. Еще рано. Он еще не позвонил. Может, не позвонит вовсе. Может, вчерашнее было порывом, который прошел, как только он вернулся в свою жизнь, на свою стройку, в свою пустую квартиру. Может, я ему приснилась, и сейчас он уже проснулся, выпил кофе, посмотрел на рисунок, который нарисовал для меня, и подумал: «Что я делал? Какая глупость».

Я вернулась на кухню, села за стол, уставилась на пустую вазу. Потом встала, достала из ящика рисунок — тот самый, акварельный, где я сижу на подоконнике, а из моих рук растут цветущие ветки. Положила перед собой, смотрела долго, до рези в глазах. Он нарисовал это. Он видел меня такой. Он вложил в эти линии и краски что-то такое, что заставляло мое сердце биться чаще, даже когда его не было рядом.

Я провела пальцем по бумаге, по контуру своего лица, по цветущим веткам. «Спасибо, что вернули меня к жизни. Буквально. Я жду у больничного крыльца ровно в семь». Он пришел. Он ждал. Он держал меня за руку. Это было. Не приснилось.

Я сложила рисунок, убрала в ящик, на самое дно. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы дожить до завтра.

День тянулся бесконечно. Я переделала все дела, которые можно было переделать: убрала квартиру, сходила в магазин, приготовила еду на три дня вперед. Позвонила маме — она обрадовалась, говорила долго, рассказывала про папу, про соседку, про то, что в их городе наконец-то потеплело. Я слушала вполуха, кивала, отвечала односложно. Мама спросила, что со мной, почему я какая-то странная. Я сказала, что просто устала. Она поверила. Или не поверила, но не стала допытываться.