Книга Ромашки для Наташки, страница 37 – Екатерина Мордвинцева

В пять часов я закончила работу. Сдала смену дежурному врачу, разобрала бумаги. В шесть я переоделась в раздевалке. Сняла халат, надела пальто, поправила волосы. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и горящими глазами. Я не накрасилась — не умела, не привыкла. Но я расчесала волосы и не стала собирать их в хвост. Пусть будут распущены. Как на рисунке.

В кармане пальто лежал рисунок. Я взяла его с собой. Не знала зачем. Просто чувствовала, что он должен быть со мной.

В шесть тридцать я вышла из отделения. Прошла по коридору, мимо поста медсестер. Настя сидела за столом, заполняла журналы. Увидела меня и улыбнулась.

— Наталья Сергеевна, вы сегодня красивая, — сказала она. — Волосы распустили. Я вас такой никогда не видела.

— Спасибо, Настя, — сказала я. — До завтра.

— До завтра, — ответила она. И добавила тихо: — Удачи вам.

Я вышла на улицу. Было холодно, ветрено, но солнце садилось, и небо на западе окрасилось в розовый и золотой. Мартовский закат — обманчивый, холодный, но красивый.

Больничное крыльцо было пусто. Я стояла на верхней ступеньке, смотрела на парковку, на дорогу, на людей, которые проходили мимо. Его не было.

Я посмотрела на часы. Без пятнадцати семь.

Я ждала. Стояла на ветру, куталась в пальто, смотрела на дорогу. В голове крутились мысли. Что, если он не придет? Что, если это была шутка? Что, если он передумал? Что, если я зря?

Без десяти семь. Без пяти. Семь.

Я стояла и смотрела на пустое крыльцо. Никого.

Я опустила глаза, достала из кармана рисунок. Посмотрела на него. На свои распущенные волосы, на цветущие ветки, на поле за окном. И улыбнулась. Горько, наверное. Потому что в глазах защипало, и я поняла, что сейчас, кажется, заплачу.

— Наталья Сергеевна.

Я подняла голову.

Он стоял внизу, на ступеньке. В темно-синем свитере, с сумкой через плечо. Смотрел на меня и улыбался. Не той улыбкой, которую я видела в палате — спокойной, тихой. А другой. Светлой, радостной, мальчишеской.

— Вы пришли, — сказал он.

— Вы опоздали, — сказала я.

— Извините, — он поднялся на ступеньку, остановился напротив. — Я хотел купить цветы. Но все магазины уже закрыты. А те, что работают, продают только розы. А розы — это не ваше.

— А что мое? — спросила я.

— Ромашки, — сказал он. — Но ромашки я могу подарить вам только летом. Когда они вырастут. На поле. Если вы согласитесь пойти со мной.

Я смотрела на него. На его серые глаза, в которых отражался закат. На его руки, сжимающие лямку сумки. На его улыбку, которая делала его лицо светлым и молодым.

— Вы рисуете меня цветущей веткой, — сказала я. — А я даже не знаю, как это — цвести.

— Научитесь, — сказал он. — У нас будет время.

— У нас? — спросила я. — Откуда вы знаете, что у нас будет время?

— Я не знаю, — ответил он. — Но я хочу попробовать. Если вы тоже.

Я молчала. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал их на лицо, и я не убирала их, потому что не могла оторвать от него взгляд. Он стоял передо мной — мужчина, который пришел сюда, к больнице, где его лечили, чтобы ждать женщину, которая была его врачом. Мужчина, который нарисовал меня цветущей, хотя сам только учился жить заново. Мужчина, который сказал: «Я хочу жить по-настоящему».

— Михаил, — сказала я. В первый раз — не Михаил Владимирович, а просто Михаил. Имя, которое я произносила про себя сотни раз, но никогда вслух. — Я боюсь.