Книга Ромашки для Наташки, страница 36 – Екатерина Мордвинцева

— Это… — я запнулась. — Подарок. От пациента.

— Ой, — Настя подошла поближе, заглянула. — Это же вы! Как похоже! И цветы такие красивые… Это он нарисовал? Тот архитектор?

— Да, — сказала я.

— Наталья Сергеевна, — Настя помялась, — можно, я скажу? Я не хочу лезть не в свое дело, но… он в вас влюблен. Это же видно. И вы… — она замолчала, поняв, что сказала лишнее.

— И я? — спросила я, подняв голову.

— И вы, кажется, тоже, — выпалила Настя и тут же закрыла рот рукой. — Извините, я не должна была…

— Ничего, Настя, — сказала я. — Идите, у вас работа.

Она вышла, а я осталась сидеть, глядя на рисунок. «И вы, кажется, тоже». Даже медсестра это видит. Все видят. А я пытаюсь притворяться, что ничего не происходит. Что он — просто пациент. Что ромашки — просто цветы. Что рисунок — просто благодарность.

Но это не так. И я это знала.

Я взяла телефон. Посмотрела на экран. Можно было позвонить маме, сказать ей, что происходит, попросить совета. Но мама сказала бы: «Будь осторожна, дочка. Ты врач, а он пациент. Это нехорошо может закончиться». И она была бы права. С профессиональной точки зрения — права. С этической — права. Со всех сторон права.

Но чувства не спрашивают, что правильно.

Я отложила телефон. Взяла рисунок, положила в ящик стола, под стопку карт. Спрятала. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы работать.

Я работала весь день. Как никогда много. Проверила всех пациентов, скорректировала назначения, провела консилиум по тяжелому больному из реанимации, заполнила отчеты, которые откладывала неделю. Я работала, чтобы не думать. Не думать о том, что он ждет. Не думать о том, что через шесть часов, через пять, через четыре, я должна буду принять решение. Идти или не идти.

В два часа дня я зашла в столовую. Взяла чай и бутерброд, села за столик у окна. Есть не хотелось. Я смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые шли по своим делам, и думала.

Что я делаю? Кто я? Врач, который нарушает этику? Женщина, которая позволяет себе чувствовать? Или просто человек, который устал быть одной?

Я вспомнила свою жизнь до него. Работа, дом, работа. Иногда — звонки маме. Иногда — встречи с подругами, которые становились все реже, потому что им было неинтересно с женщиной, которая говорит только о давлении и пульсе. Я была хорошим врачом. Я была плохой женщиной. Я забыла, каково это — ждать. Надеяться. Мечтать.

А теперь я ждала. Каждую секунду смотрела на часы и считала, сколько осталось. Пять часов. Четыре. Три.

Я не знала, пойду ли. Я не знала, что скажу, если пойду. Я не знала, что будет после. Но я знала одно: он ждет. Он стоит у больничного крыльца, смотрит на часы и ждет. А я сижу здесь, боюсь, сомневаюсь, прячу рисунок в ящик стола, потому что не знаю, что правильно.

В четыре часа я пошла в ординаторскую. Достала рисунок, положила перед собой. Смотрела на него долго, как в первый раз. На мои распущенные волосы, на босые ноги, на цветущие ветки, которые растут из моих рук. Он видел меня такой. Не врачом в халате, не заведующей отделением, не Натальей Сергеевной. А просто женщиной. Женщиной, которая может быть счастливой.

Я взяла ручку, перевернула рисунок, посмотрела на номер телефона. Семь вечера. Больничное крыльцо.

Я не знала, пойду ли. Но я знала, что должна.