Книга Ромашки для Наташки, страница 69 – Екатерина Мордвинцева

Я улыбнулась. Завтра. Новый день. Новая неделя. Новая жизнь. В которой мы будем учиться быть вместе. Не идеальными, не удобными, а просто живыми. Как эти ромашки на поле, которые цвели в марте, назло зиме, назло всему. Потому что весна приходит. Всегда. Когда есть ради кого жить. Когда есть ради кого дышать.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Передо мной стояло поле, белое от ромашек, и он стоял на нем, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно. Потому что я наконец-то дышала. Свободно, глубоко, полной грудью. Как он учил меня в ту самую первую ночь.

Я заснула с улыбкой на лице. И мне снилось ромашковое поле. Бесконечное, залитое солнцем. И мы сидели на нем, держась за руки, и молчали. Потому что нам не нужны были слова.

Мы были вместе. И это было главное.

Он пригласил меня в свой офис в пятницу вечером. Сказал, что хочет показать мне то, над чем работал последние месяцы, то, из-за чего мы поссорились, то, что отнимало у него время и силы. Я сомневалась — не потому, что не хотела видеть, а потому, что боялась. Боялась, что, увидев его в его стихии, пойму, насколько разными мы были. Что между нами пропасть, которую не перепрыгнуть. Что он — архитектор, создающий пространства для жизни, а я — врач, борющийся со смертью, и эти миры не пересекаются.

Но он сказал: «Приходи. Мне важно, чтобы ты увидела. Чтобы поняла». И я пришла.

Архитектурное бюро находилось в старом здании в центре города, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на набережную. Я поднялась на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами, и дверь мне открыла девушка-секретарь — молодая, стильная, с идеальным маникюром и внимательными глазами.

— Наталья Сергеевна? — спросила она. — Михаил Владимирович ждет вас. Проходите, пожалуйста.

Офис оказался огромным. Открытое пространство, разделенное стеклянными перегородками, длинные столы с компьютерами, стеллажи с чертежами и макетами. Было шумно — работа кипела. Несколько молодых людей сидели за мониторами, что-то чертили, правили, обсуждали. В углу двое мужчин спорили о пропорциях, размахивая распечатками. В воздухе пахло кофе, типографской краской и чем-то еще — тем особенным запахом творчества, который я чувствовала только в мастерских художников.

Меня провели в дальний конец офиса, за стеклянную перегородку. Там был его кабинет. Я вошла и остановилась на пороге.

Михаил стоял у огромного стола, заваленного чертежами. На нем была простая белая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки, и он выглядел иначе, чем дома или в больнице. Дома он был мягким, нежным, немного неуверенным. Здесь он был другим — сосредоточенным, уверенным, властным. Он держал в руках длинную линейку, что-то измерял на чертеже, и его лицо было серьезным, почти суровым. Я смотрела на него и не узнавала. И узнавала. Потому что это был он — настоящий, каким его знали коллеги, заказчики, подрядчики. Архитектор, который строил дома, в которых будут жить люди.

Он поднял голову, увидел меня, и его лицо изменилось. Суровость исчезла, сменившись той самой мягкой, светлой улыбкой, которую я так любила.

— Натали, — он отложил линейку, подошел ко мне. — Ты пришла.

— Ты занят, — сказала я, кивнув на чертежи. — Я могу подождать.

— Нет, — он взял меня за руку, притянул к себе. — Я ждал тебя. Все это — подождет.