Книга Ромашки для Наташки, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

Через час мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Машину трясло на ухабах, ветки хлестали по стеклам, но Михаил вел уверенно, как будто знал эту дорогу наизусть. Мы ехали еще минут двадцать, пока впереди не показался лес — невысокий, редкий, с голыми деревьями, которые только начинали наливаться почками.

Он остановил машину на опушке, заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Я огляделась. Вокруг был лес, тихий, спокойный, и дорога, по которой мы приехали, терялась где-то позади. Вдалеке виднелось поле — большое, пустое, покрытое прошлогодней травой.

— Здесь? — спросила я. — Здесь красиво, но…

— Пойдем, — он вышел из машины, открыл мою дверь. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы пошли по тропинке через лес. Он шел впереди, я за ним, и ветки цеплялись за мою куртку, и под ногами хлюпала грязь. Было холодно, но я не чувствовала холода. Я смотрела на его спину, на его широкие плечи, на его руку, которую он протянул мне, чтобы помочь перешагнуть через упавшее дерево, и чувствовала, как внутри меня тает лед, который сковал сердце в эти три дня.

Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку, и я остановилась.

Передо мной было поле. Огромное, бесконечное, уходящее к горизонту, где небо сливалось с землей. Но это было не то поле, которое я видела по дороге — серое, мертвое, зимнее. Это поле было живым.

Оно было белым.

Я не сразу поняла, что это. Сначала мне показалось, что это снег — остатки зимы, которые не захотели уходить. Но потом я присмотрелась и увидела. Ромашки. Тысячи, миллионы ромашек. Белые, с желтыми серединками, они росли по всему полю, насколько хватало глаз. Невысокие, скромные, но их было так много, что казалось, будто земля покрыта облаком.

— Как? — спросила я, не веря своим глазам. — В марте? Как они могут цвести в марте?

— Это не дикие ромашки, — сказал Михаил, подходя ко мне. — Это сорт, который вывели специально для раннего цветения. Мой друг агроном, у него здесь питомник. Он посадил их для эксперимента. Я узнал случайно, когда искал… ну, когда думал, как нам помириться.

Я повернулась к нему. Он стоял рядом, смотрел на поле, и в его глазах отражалась белизна цветов.

— Ты привез меня сюда… чтобы помириться? — спросила я.

— Да, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего мое сердце забилось быстрее. — Я знаю, что был идиотом. Я знаю, что чуть не убил себя снова. Я знаю, что напугал тебя. И я хотел прийти с цветами, с ромашками, как в тот первый раз. Но потом подумал: зачем покупать цветы, если можно привезти туда, где они растут? Чтобы ты увидела. Чтобы ты поняла.

— Что поняла? — спросила я тихо.

— Что я хочу жить, — он взял мои руки в свои. — Долго. Ради тебя. И ради того, чтобы мы могли просто сидеть на траве и молчать. Я понял это, когда ты ушла. Когда я остался один в своей пустой квартире и понял, что если я потеряю тебя, мне не нужно будет никакое сердце. Потому что оно будет биться, но для чего?

— Михаил… — начала я, но он не дал мне договорить.

— Я идиот, — сказал он. — Я знаю. Я думал, что если не доделаю парк, если не закончу проект, если не буду работать как раньше, то стану никем. Что я буду инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу. Но я понял: я уже стал никем, когда ты ушла. Я сидел в своей квартире, смотрел на рисунки, которые нарисовал для тебя, и не мог дышать. Не потому, что сердце болело. А потому, что тебя не было рядом.