Книга Ромашки для Наташки, страница 90 – Екатерина Мордвинцева

— Какой?

— Светлой. Настоящей. Моей.

Я улыбнулась. Звезды светили, и в их свете его глаза были темными, глубокими, полными любви.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Спасибо, что приехал. Спасибо, что нашел общий язык с родителями. Спасибо, что ты есть.

— Не за что, — он обнял меня крепче. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что дышишь.

— Дыши, — сказала я. — Мы будем дышать вместе. Всегда.

Мы стояли на крыльце, обнявшись, и звезды светили нам, и где-то вдалеке лаяли собаки, и пахло весной. Настоящей, долгожданной весной, которая наконец-то пришла. В этот город. В этот дом. В наши сердца.

Я взяла его за руку и приложила к своей груди.

— Чувствуешь? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Бьется.

— Это для тебя, — сказала я. — Всегда для тебя.

Он улыбнулся, и в его глазах отразились звезды. И в этих звездах я увидела наше будущее. Длинное, светлое, полное жизни. Потому что мы нашли друг друга. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

После знакомства с родителями прошло два месяца. Два самых счастливых месяца в моей жизни. Мы жили вместе — я переехала к нему, потому что в его квартире было больше места и света. Он построил на балконе небольшой сад — ромашки, азалии, еще какие-то цветы, названий которых я не знала, но которые цвели и пахли так, что каждое утро начиналось с аромата лета. Он готовил завтраки, я пила кофе, мы смотрели на город, который просыпался под нами, и я чувствовала, что это — то самое счастье, которого я так долго ждала.

Но что-то было не так.

Я не могла понять, что именно. Он был таким же нежным, таким же заботливым, таким же любящим. Он привозил мне ужины в больницу, ждал, когда я задержусь, держал за руку, когда мы смотрели фильмы. Но я чувствовала — в нем что-то изменилось. Он стал задумчивым, иногда я ловила его взгляд, устремленный в никуда, и в этом взгляде было что-то, что заставляло меня тревожиться.

Я думала, что это работа. У него начался новый проект — сквер в центре города, сложный, с множеством согласований и требований. Он снова начал задерживаться, хотя и не так сильно, как в тот раз, когда мы поссорились. Он пил кофе, но не больше двух чашек в день. Он следил за давлением, за пульсом, за режимом. Он берег себя. Но он был не здесь. Он был где-то далеко, в своих мыслях, куда я не могла достучаться.

Я не спрашивала. Я боялась. Боялась, что он разлюбил. Боялась, что он понял, что ошибся. Боялась, что мама была права — что это была благодарность, а не любовь, и теперь, когда благодарность прошла, он понял, что я — не та, кто ему нужен.

Я не показывала вида. Я улыбалась, когда он приходил. Я говорила, что все хорошо. Я продолжала работать, спасать жизни, приходить домой и падать без сил. Но внутри меня росла тревога, которую я не могла подавить.

Однажды вечером, когда он снова задержался, я позвонила Ане. Мы учились вместе в медицинском, но она ушла в частную практику, вышла замуж, родила двоих детей и теперь жила той жизнью, которую для меня хотела мама. Мы виделись редко, но иногда созванивались.

— Натали, — сказала она, когда я рассказала ей о своих сомнениях. — Ты же врач. Пойми его психосоматику. Он пережил инфаркт. Это не просто болезнь — это удар по самооценке. Он чувствует себя неполноценным. Он боится, что не сможет быть для тебя тем, кем должен быть. Он боится, что его сердце подведет в самый ответственный момент. Он боится, что ты уйдешь, когда поймешь, что он — не идеал.