Книга После измены. Сохрани наш брак, страница 46 – Кара Райр

Это страшно… страшно настолько не любить себя всю жизнь, что в конечном итоге жить не хотеть.

Алла

Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.

Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.

После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.

Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.

Перед глазами стояла Лариса Степановна.

Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.

И ее конец.

Прискорбный.

Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.

Значит, ее трогало.

Значит, она не была железной.

Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.

Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.

И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?

Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.

Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?

Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.

— Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.

Я отвечала всем ложно.

На работе, дома, по телефону, в переписках.

Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.

Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?

И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.

А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.

Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.

В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.

Я сделала шаг, второй.

Андрей сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина. Не пустая, но и не новая.

Надо же, о великие, но он выглядел трезвым.

Хоть и не тем трезвым, когда человек просто не пил, а тем, когда он хотел выглядеть нормально, а не животное, как вчера.

На столе блюда с ужином, красная рыба, маслины, оливки, сыры.

И мой любимый тоже… тот самый, за которым надо идти в мой любимый сырный.

Я его узнала сразу. И от этого мне стало не легче, а хуже.

Козлина, сырком решил меня купить? Еще бы кулич испек.

Стояла и не понимала, а с чего это он так старается?

Что он пытался купить? Мою молчаливость? Мое прощение?

Мой привычный сценарий, где я сглатываю сотворенное им дерьмо и продолжаю жить дальше?

Я поставила сумку на стул.

Сбоку положила папку с документами, так, чтобы не забыть, потому что завтра они мне снова понадобятся.